Прозрачные леса под Люксембургом (сборник) - Сергей Говорухин

Сергей Говорухин

Прозрачные леса под Люксембургом

Рассказы

Старик

Старик не спал.

Сквозь неплотно задернутые шторы в комнату давно вполз рассвет, и в полумраке было видно, какой напряженной болью полны его глаза.

В изголовье на столике, между холодным чаем в подстаканнике и раскрытой на середине книгой, ждал своего часа старый будильник в кожаном футляре. До звонка оставалось несколько минут, и старик вглядывался, как неотвратимо сходятся стрелки часов. Наконец будильник зазвенел, и, пока не кончился завод, старик плакал, прикрыв глаза рукой, словно стесняясь кого-то постороннего и равнодушного.

Будильник давно отзвенел, а старик по-прежнему лежал, не открывая глаз. И лишь после нескольких обрывистых, но настойчивых звонков в дверь встал, обнажив худые старческие ноги в больших трусах, и вышел в прихожую.

На пороге, нелепо имитируя бег на месте, подпрыгивал сосед – немолодой мужчина в спортивном костюме и кедах. – Побежали… Вадим… – сосед пытался говорить в такт бегу.

– Ты беги, – отказался старик. – Я что-то не совсем сегодня…

Сосед недоуменно пожал плечами и устремился вниз по лестнице.

В ванной старик подошел к зеркалу. Лицо ничего не выражало.

Он подправил лезвие, густо намылился и стал бриться. Побрившись, оглядел себя в зеркале и, хотя лицо было совершенно чистым, намылился и побрился еще раз.

Затем он взял тряпку и наспех, как умел, вымыл окна в квартире.

Протирая закоптившееся кухонное стекло, он бросил тряпку, достал из буфета заброшенную пачку папирос (табак был сухим, покрывшимся плесенью) и, сев на подоконник, как это делают мальчишки и одинокие женщины, закурил в раскрытое настежь окно.

По улице, неуклюже загребая ногами, бежал сосед. Заметив молодую женщину, он оборачивался и обреченно вздыхал на ходу.

Глядя на него, старик подумал, что мальчишество не растворяется в крови и лишь последний предел старости безразличен к молодости.

Он выбросил папиросу и захлопнул окно с недомытой рамой.

Снова раздался звонок в дверь. Это был сосед. По тому, как тяжело он дышал, можно было догадаться, что им проделан серьезный маршрут.

– Я подумал: может ты заболел? Как-то странно, Вадим…

– Я здоров, – отвечал старик.

Они говорили, разгороженные порогом его квартиры. Сосед – на лестничной клетке, старик – в коридоре. Он стоял, прислонившись к дверному косяку, и во всей позе его и в том, как он говорил, чувствовалось не свойственное ему спокойствие.

– Ты бы зашел, Костя, – попросил старик.

Сосед пожал плечами, была у него такая идиотская привычка, и прошел в коридор.

– Через час мне на работу, – предупредил он.

– Позавтракаем, – сказал старик, – и побежишь. В крайнем случае, опоздаешь. Ты начальство – тебе можно.

– Жена дома. Ждет…

– Да она на двадцать лет вперед все тебе простила, жена твоя…

Старик поставил чайник, бросил в кастрюлю четыре яйца. Достал из холодильника колбасу, масло.

Сосед огляделся.

– Как у тебя… – он подбирал слово, – пустынно…

– Пустынно, – отозвался старик. – Ты ведь никогда у меня не был. И я у тебя. Живем в одном доме, бегаем по утрам и даже не поговорили.

– Всеобщее разобщение, – вскинул плечи сосед.

– Живем, как будто сбрасываем в бездну одинаковые дни. И не мудреем, и лучше не становимся…

– Тебя бессонница, что ли, замучила? – улыбнулся сосед. – Что?

– Чего ты взялся философствовать-то с утра?

– Да какая, к черту, философия… Жизнь-то прошла, Костя, а зацепиться не за что…

Сосед взял папиросу. Долго крутил в пальцах, неумело сминая гильзу.

– Ты был на войне, – серьезно сказал он, – разве этого мало…

– Был. И вернулся. Целый и невредимый… И все ждал, когда наступит день и час и я совершу что-то достойное того, что делал там… – Старику показалась неловкой эта фраза – он встал, достал с полки чашки и, повернувшись к соседу спиной, стал отмывать их ершиком под струей горячей воды. – Так и прожил в ожидании…

– Напиши мемуары.

– Рядовые не пишут мемуаров.

Сосед поднялся.

– Побегу. Уже опаздываю…

– А завтрак?

– Да хрен с ним… Перехвачу в буфете. Только ты…

– Ладно, – отмахнулся старик.

Яйца переварились. Старик выключил газ, аккуратно слил воду и выбросил кастрюлю в ведро.

Потом он одевался, то и дело поправляя пиджак и галстук, поскольку давно не носил ни того ни другого и совсем отвык.

Сначала он зашел на почту и, выстояв очередь среди таких же стариков и старух, получил пенсию.

Кассирша считала медленно и неуверенно, сбивалась, пересчитывала, и в это время старик смотрел на солнце, встававшее над крышами многоэтажек. Старик смотрел на солнце с каким-то последним восторгом, и кассирше, наконец-то справившейся с подсчетами, пришлось дважды постучать по стеклу, прежде чем он ее услышал.

– Сухов, получите! – раздраженно сказала она.

Выйдя с почты, старик сел на трамвай, следующий в город. Ему уступили место, но он отказался, испугавшись, что сидя не сможет ловить глазами солнце, прячущееся за крышами домов. На старых булыжных мостовых трамвай трясло, и от этого солнце казалось еще неуловимее.

На центральной улице города старик зашел в нотариальную контору и оформил бумаги, которые, как полагал, успеет оформить всегда.

На секунду ему показалось суетным и ненужным тратить время на бумажную волокиту, но в следующее мгновение он понял, что уже не принадлежит самому себе, и заверенные нотариусом документы как никогда отчетливо подтверждали это.

В часовом отделе универмага, глядя на безжалостно отмеряющие время развешанные по стенам часы, старик подумал о том, что когда человека начинают преследовать стрелки часов – значит, он остался один. Совсем один.

Часы он купил электронные. Самые дорогие.

Получив часы, старик спустился этажом ниже в граверную мастерскую.

– Желаете посмотреть образцы? – спросил гравер и тут же сунул старику табличку, исписанную мелким красивым шрифтом.

– Спасибо, – отказался старик, возвращая табличку, – мне всего три слова.

И протянул граверу обрывок газетной бумаги. На бумаге было написано: «Не растрать себя».

– На таких часах, и три слова… – протянул гравер.

– Разве к этому можно что-то добавить? – спросил старик.

– Вероятно, нет, – гравер внимательно посмотрел на старика. – А кому эти часы?

– Одному человеку… Моему внуку.

– А… – хотел что-то спросить гравер.

– Ему десять лет, – оборвал гравера старик. – Он очень хороший мальчик, круглый отличник, юннат и председатель пионерской дружины… И все это он один…

В летнем павильоне, разбавляя пиво водкой, шумели и суетились мужики.

Старику тоже захотелось выпить. Но не так – в дыму и пьяных разговорах, – одному, в тишине, сто грамм. Тех самых, «наркомовских»…

Окна, занавешенные тяжелыми портьерами, делали зал ресторана темным и уютным.

– Что будете есть? – спросил официант, вынимая блокнот. – Впрочем, есть далеко не все, – добавил он, заметив, как машинально перелистывает меню старик. – Борщ, солянка, филе мясное, рыбное, антрекот…

– Благодарю, – перебил старик. – Мне сто водки и салат, что ли…

– Вообще-то так не принято, – мягко возразил официант. – Ну, несите тогда… антрекот.

Официант не приходил долго. Наконец появился, лениво смахнул со стола оставшиеся после кого-то крошки, расставил тарелки. Был он молод, неопрятен, и, хотя пытался казаться снисходительным, – это не очень ему удавалось.

– Знаешь что, ты выпей со мной, – попросил старик.

– Нельзя нам, – привычно отказался официант.

– Я сегодня умру, – сказал старик.

Простая ясность и покой этих слов поразили официанта.

– С чего вы взяли?!

– Старики чувствуют смерть, и ничего ты с этим не поделаешь. – Старик наполнил рюмки и выпил, не дожидаясь официанта. – Ты еще мальчик и все у тебя впереди, а моя молодость прошла на войне. Казалось, только молодость, а получилось, что вся жизнь…

– Что же вы, не жили после этого?..

– Почему, жил. Работал, мебелью обставлялся, грядки полол… А все-таки жаль ее…

– Кого? – не понял официант.

– Жизнь. Хорошая она или плохая – другой не будет. – Старик неожиданно занервничал: – Слушай, посмотри, как там солнце?

Официант подошел к окну, отогнул край портьеры.

– На месте, – сказал он и, бросив взгляд на старика, до конца раздвинул портьеру.

Луч солнца заиграл на тонких стенках графина, скользнул по краю креманки с нетронутым салатом…

Старик поднялся, положил деньги на стол.

– Солнце – это ничего, правда?

– Правда.

– Ну, будь здоров, сынок.

– А сдачу?

Старик улыбнулся.

– Ты вот что, ты помни: никто пути пройденного нам не вернет.

Не раздеваясь, старик стоял посреди комнаты перед фотографией на стене. На фотографии были он и его жена. Сразу после войны.