Очень опасная женщина. Из Москвы в Лондон с любовью, ложью и коварством: биография шпионки, влюблявшей в себя гениев - Дебора Макдональд

В Петрограде Мура стала свидетельницей восстания местных левых эсеров, которое вызвало в ней смесь презрения и страха. Презрение – к бедности духа, а страх – перед опасностью, которая могла грозить Локарту. Узнав о восстаниях в Москве и слушая выдумки о том, что в убийстве замешаны союзники, она отложила свою и так уже затягиваемую поездку в Йендель и написала ему, изливая свои страхи: «Ты знаешь, что это может означать, – писала она, имея в виду слухи об участии в этом убийстве союзников. – Я в ужасе, в ужасе»[245].

В субботу вечером, в день начала восстания в Петрограде, Мура и Френсис Кроуми пошли вместе посмотреть на место действия. Для всех тех, кто ожидал падения режима большевиков, увиденное стало разочарованием.

Пажеский корпус был престижной военной академией в центре города недалеко от Невского проспекта приблизительно в полумиле от британского посольства. После революции в нем разместился штаб военного крыла левых эсеров, которые должны были защищать Петроград от нападения немцев и белофиннов[246]. Это здание занимала смешанная банда из нескольких сотен солдат. Большинство из них были молоды, многие были наемниками. Их ряды уменьшились за счет некоторых преданных делу левых эсеров-боевиков, которые боролись с контрреволюционными силами в далеких уголках России – на Кавказе, в Сибири. Когда отряды Красной армии приблизились к зданию и пригрозили арестовать мятежников, если они не сложат оружие, левые эсеры, которые имели слабое представление о том, что на самом деле происходит в Москве, оказали сопротивление. Началась осада. Бойцы Красной армии имели численное преимущество; они установили орудия в торговом пассаже на другой стороне улицы и били по Пажескому корпусу. Левые эсеры отвечали ружейным огнем[247].

Стоя вместе с Кроуми среди испуганных, но увлеченных зрелищем зевак в дыму сражения, рассеивающемся по улицам, Мура не получила никаких особенных впечатлений. «Через 40 минут их храбрость иссякла, и они сдались, – написала она Локарту. – Это было смехотворно»[248]. Некоторые защищавшиеся сдались, другие бежали по крышам. К девяти часам все было кончено. Так пришел конец левым эсерам в Петрограде, тогда как в Москве, будучи более организованными и под лучшим руководством, они продолжали бороться.

Кроуми отнесся к восстанию не так легко, как Мура. Узнав о смерти Мирбаха, он стал уничтожать официальные бумаги; приближался переломный момент, и он счел небезопасным хранить документацию[249]. Все это было внове для него. Привыкнув командовать на море, он теперь находился в незнакомых водах, плывя в темное царство заговоров и шпионажа, ежедневно имея дело с агентами SIS, пропагандой и антибольшевистскими движениями в Прибалтике, и это заставляло его нервничать.

Он не был человеком, пригодным для такой деятельности, как считала Мура, и не обладал природной осторожностью, необходимой для нее. Она воспользовалась его болтливостью и уязвимостью перед своими чарами и сделала самым ценным для себя источником информации о целях англичан. Она передавала узнанное Локарту, предупреждая его о любых враждебных намерениях и злословии за его спиной, и уверяла его в том, что самые важные люди – сам Кроуми, например, – верны ему. Даже когда волновалась из-за опасных последствий убийства Мирбаха и считала дни до своего отъезда в Йендель, она продолжала собирать информацию.

Одно встревожило ее. Майор Макальпайн (представитель военной миссии, настроенный против Локарта) рассказывал, что Муру «видели в Москве гуляющей с сотрудником посольства Германии». Она высмеяла эту выдумку: «Так как у меня нет никаких знакомых мужчин, за исключением шести англичан, – написала она Локарту, – мне интересно знать, кого из вас приняли за немца. Это просто смешно». Несмотря на пренебрежительное отношение к сплетням, Мура пришла в замешательство от этого рассказа и позаботилась о том, чтобы ее друг – полковник Теренс Кейес из SIS узнал, насколько сильно она настроена против Германии, – пошутила, что это она сама убила Мирбаха перед отъездом в Петроград. «В глубине души, – написала она, – я хотела бы, чтобы это была я…»[250]

Обладая безграничной, безрассудной храбростью, Мура редко принимала истинную серьезность любой ситуации. Но Локарт, который находился в сильнейшем напряжении, когда вокруг него (а также будущего британских интересов в России) полыхали конфликты и концентрировались опасности, был не столь склонен к беспечности. Сильно скучая по Муре, беспокоясь о ребенке и поражаясь тому, что звучало как чрезвычайно вольные сплетни в английской миссии в Петрограде, он устроил так, чтобы они могли поговорить по телефону, для того чтобы и разуверить ее, и укорить.

Мура от волнения едва смогла говорить. «С трудом сдерживала слезы при мысли о том, что ты находишься на другом конце провода, – написала она сразу же после разговора, – а я не могу взять твое лицо в ладони и целовать твои глаза и губы и броситься в твои объятия»[251].

Он с пристрастием допросил ее, что она говорила людям и что слышала. Ситуация в Москве была более острая, чем когда-либо; Локарт и Кроуми начали втягиваться в антибольшевистскую деятельность, о которой Мура еще не знала и всю правду о которой Локарт еще не рассказывал даже своим руководителям в Лондоне. Он потребовал, чтобы она рассказала, что говорила Кроуми, и предостерег ее от безрассудности. Она тоже была участницей тайных операций на Украине, которые могли поставить ее в трудное положение, если английские друзья в Петрограде узнали бы о них и неправильно истолковали их цель.

Она, в свою очередь, упрекала его в том, что он принимал ее взбалмошность за неосторожность. «Ты смешной, – дразнила она его потом, – прежде всего потому, что разволновался, когда я заговорила о том, что искали письма, о чем ты подумал? – что я доверила Кроуми секретную информацию? Ты удивительный!» Она постаралась убедить Локарта, что верит лишь половине того, о чем Кроуми рассказывает ей: «И я более осторожна с ним, чем ты думаешь». В действительности же именно у Кроуми были проблемы с осмотрительностью: «Он как граммофон для всех гадких сплетен в посольстве. Вот почему я ищу его общества»[252].

Конечно, было нехорошо столь цинично отзываться о друге, к которому она испытывала настоящую симпатию, но Мура, несмотря на легкость тона, была потрясена и негодовала из-за того, что любимый Малыш мог в ней сомневаться. И возможно, слегка встревожена тем, что она чуть менее защищена от внимательных взглядов, чем думала.