Люди лунного света - В Розанов

От этого не по злоупотреблению, а по глубокому предчувствию истины и по сознанию всего объема ее монахи согласны скорее на допущение всяких злоупотреблений в своей черной братии, на невежество всего духовенства, на отречение от науки, на подавление всякой свободы, наконец даже Готовы терпеть чудовищный половой разврат в самом монашестве, хотя непременно тайный, необъявленный - чтобы ценой всех этих потерь, несчастий и унижения, однако, сохранить самый принцип монашества, притом не униженный, а сколь можно возвышенный, прославленный. В этом все дело!!! Скажите, объясните и докажите самому праведному "святому" христианского мира, живущему, положим, в самую развратную монашескую эпоху, как было в католичестве в XVI веке и в Х-м веке, что "упразднить бы монастыри и монашество, а Пусть будет каждый семейным - и тогда пороки прекратятся", и он при всем сознании и внутреннем согласии, тем не жнее отвергнет это моральное спасение ради сохранения метафизического зерна! С глубокой тоской, с глубоким трепетом сердечным - и все-таки отвергнет, сказав про себя: "Лучше я поверю Христу, чем всему обвинению мира и очевидности глаз своих: ибо зачем же Он пришел?Тогда настанет нравственность: но где же будет собственное Царство Христово? Оно разрушится". Пока есть хотя один праведный монах среди тысячи развратных, наконец, даже если все 1001 монах развратен, но принцип монашества не отвергнут, до тех пор Царство Христово, хотя умаленное и подавленное, засоренное и почти разрушенное, - однако остается. А 1001 счастливых семьянина, будь они хоть добродетельны, как Авраам, составляют только Царство Ветхого Завета и ни одной крупинки Нового. "А меньший в Царстве Нового Завета больше самого большого праведника Ветхого Завета", сказал пришедший не нарушить "йоты" в этом Завете. Поэтому пока держится принцип бессеменности, то хотя бы ни одного его исполнителя не нашлось держится вся Церковь: ибо придет еще, придет новый, придет когда-нибудь, и исполнит этот принцип - и

325

тогда восстановится разом вся Церковь в главной мысли своей, в главной задаче своей, в великой теме, в великой молитве. Восстановится в особливом духе, которого нет в тысячах и миллионах счастливых семей. Нигде нет, кроме - кельи, монаха.

Суть этой мысли, или общее - этого духа, лежит в неодолимой уверенности:

- От бессеменности спасение!..

Семейные добродетели суть "немножко не те" добродетели; а если и есть пороки в бессеменных и бессеменности - то "какие-то преходящие и вообще ничего"... Тут именно сонм "своих людей", одной категории. "Самые добродетели противоположных нам - не нужны, и самые пороки наши извинительны". Главное, чтобы "торжествовали мы" и "наше начало". "Миру предстоит погибнуть..." Добродетели семейные потому - ничто, что самая семья должна исчезнуть, переродиться во что-то духовное; и тогда естественно былые добродетели ее перестанут быть образцами ли, правилами ли, и вообще обратятся в ничто. Какой интерес, что некоторые деревья очень хороши в лесу, который завтра сгорит? Если же бессеменные и оказывают недостаток, напр., участливости к людям, черствости к семье, порой жестокости - тюрьмы, казни, инквизиция, - то ведь это исправится тем общим идеализмом, духовным царством, в выработке которого состоит сама суть бессеменности. "Все исправится", как только мы "успокоимся", а "успокоимся мы" тогда, когда "все к нам придут". "Пусть все согласятся на бессеменности, и мы растворим тюрьмы, и никогда" воистину никогда более не зажжем костров!" "Мы отпустим всякий грех чрезмерный, - как отпускали всегда своим, без наказания, по одному рассказу, разве с легким выговором. Мы будем кротки: воистину, мы кротчайшие из людей! Ни казни, ни суда, ни наказания - ничего не будет. Но не будет, когда все придут к нам. И станут как ангелы на земле, в земных еще условиях, но в небесном состоянии, в котором не посягают, не женятся, не вожделеют, не имеют детей. Мы предвозвестники этого нового состояния, преображенной земли и Нового Неба. Аминь и борьба. Конец и начало. Геенна и скрежет зубовный или вечная тишина Райского блаженства"...

Вот Церковь.

Вот Христианство.

Вот христианские народы.

В середине всего этого лежит:

- Иночество!

326

Как кристалл внутри Церкви: и этот твердый кристалл нерастворим в Христианской цивилизации, и медленно ведет христианские народы, как племена и кровь, как землю, и ведет само христианство, как что-то слишком сложное, состоящее из языческих и евангельских начал, - к разодранию, разрушению и оставлению на земле "немногих избранных":

- Царства бессеменных святых.

ПРИЛОЖЕНИЯ ДЛЯ МЕДИКОВ И ЮРИСТОВ

Не будет излишним, если я здесь приложу несколько ставших мне известными фактов свое-палого влечения. На первом месте я поставлю тетрадку "Воспоминаний одного послушника N-ского монастыря", которые были написаны им по желанию своего духовника, по-видимому, дивившегося неведомому для него явлению и пожелавшего его точнее узнать. Написана тетрадь безграмотно, и я, насколько возможно, сохраняю в печати эти следы безграмотности. Они важны как Яркое опровержение распространенной мысли, будто влечение Это возникает как плод половой пресыщенности, или еще - богатой пресыщенности; будто содомия есть извращенное удовольствие, появляющееся у людей на конце испытания ими всех нормальных удовольствий. Это интеллигентное, литературное и даже ученое "с жиру бесятся" - совершенно падает в прах при чтении смиренного и слезного исповедания юноши. Далее, возраст его, совершенно цветущий, испепеливает гипотезу Шопенгауэра, будто она присуща "старичкам". И, наконец, в изложении важна следующая подробность: нормальное совокупление (т. е. с противоположным полом) имеет силу отклонять человека от ненормальности, ослаблять врож-денный порок (с нашей точки зрения) - и, вообще, coitus cum femina. est semper remedium conta sodomiam viri. Явно, какой этo могучий рычаг в руках медика и психолога, какая это, с другой стороны, опорная точка для новых исканий в области этого важного явления. Но умный читатель сам извлечет все, чро нужно, из этих записок, попавших (через два года по написании) в мои руки, к сожалению, в недостаточно полном виде: _ "Батюшка! ведь нелегко же мне открыть то, чего и подумать ужасно. Вечером я услышал, что у вас Всенощная и певчиe посторонние. Я поспешил, только больше не для молитвы, а послушать певчих1. Когда я стоял и смотрел, мне прямо Представилось: все смело стоят в храме, а я только один как

--------------------

1 Художественный вкус, - решительно всегда замечаемый у людей "закругленной природы" (лолиополость, содомия). В. Р-в.

327

Каин трясущийся, и я порешил скорее идти и показать вам то, что у меня вот написано. Когда вышел из церкви и шел домой, душа моя стала тужить и скорбеть так, как я никогда еще не чувствовал. Когда подходил к башне, в которой живу (монастырская башня. - В. Р.), то глаза мои были полны слез, и мне хотелось плакать, и душа прямо говорила: "Плачь! плачь!" А о чем - и сам не знаю, и не к Богу мои слезы относились. Только хорошо помню, что душа моя так скорбела, как никогда. Уже поздно вечером, часов в 11, мне чувства сказали: "О том плакала и изнывала душа, что образ Божий потеряла, исказила все. Очень грустно кончаю вечер".

Слог этот, стиль хорошо показывает обычное настроение содомита, далекое от "веселящегося" и "сытого собою", от "праздного" и "балующегося" (вульгарное о них представление самцов и самок). Напротив, - настроение постоянно грустное, жалующееся, покаянное; склонное к слезам, женское (женщины ведь чаще плачут мужчин). Вообще в настроении чрезвычайно много типичного, что нам хорошо известно из больших книг в кожаных переплетах с медными застежками. Будьте уверены, ни одной строки таким слогом не скажет мясной торговец, лабазник, господин приказчик; бравый унтер или офицер, помещик. Это - слог врожденного монаха...

Затем следует "исповедание" - рассказ о своей жизни, на 6 страничках. Первые две странички имеют срезанный правый край, и я их восстановил кое-как. Затем - дневник в целости. Особо важные места я буду подчеркивать.

"Вот жизнь моя, которою загубил себя". - Он встретил "13 или 14-ти лет парня, который его научил" взаимному рукоблудию. Ему он и начал предаваться, иногда по нескольку раз в день. "Никуда я не ходил, женщины меня не влекли совершенно". В таком положении "доживаю до 19-ти лет. Еду потом в Питер, поступаю на место; к женщинам такое отвращение, что и подтащить трудно". Он много сокрушался над собой, "видя, что погубил не только свою душу, но и тело, а остановиться - нет сил. Но еще ужаснее новую пропасть увидел над своей головой: одно время захожу я в часовню, которая находилась недалеко от того места, где я служил. Вслед за мной туда же вошел человек, по-видимому, торговец. И говорит что-то, чего я сейчас хорошо не помню; только помню, что и самые слова, которые он мне сказал, были для меня непонятны. А одно знаю, что решительно я как будто притягиваюсь к нему невидимою силою1. Выхожу на улицу, и идем вместе. Он