Вырождение международного правового порядка? Реабилитация права и политических возможностей - Билл Боуринг

Бадью идентифицирует ещё две преграды. Одна — «этика инаковости» Левинаса (а также «культурализм»), к коей он вовсе не терпим. Бадью говорит: «Мотив „признания другого“ не поможет прояснить ни одну конкретную ситуацию»[549]. Вторая — это концепция в «естественном праве» Эрнста Блоха (и Костаса Дузинаса) «ещё-не-бытия» — утверждение, что человеческое достоинство в состоянии «ещё-не-бытия». Согласно Бадью, «бессмертное существует только в человеческом животном и через него. ‹…› Нет другой Истории, кроме нашей, нет никакого грядущего истинного мира. Мир в качестве мира есть и пребудет по сю сторону от истинного и ложного»[550].

В более поздней «Бесконечной мысли» Бадью не обращается к правам человека, как не делает этого — явно — в «Бытии и событии» и последующем томе, «Логиках миров»[551]. Представляет ли это разрыв в его мысли? Следует вспомнить, что «Бесконечная мысль» — сборник разнообразных текстов, написанных до или вскоре после «Этики»[552]. «Событие», как и прежде, играет решающую роль; оно есть нечто, на что делается ставка[553]. «Событие», однако, тесно связано со «справедливостью»: «…если справедливость понимают как оператор для того, чтобы зафиксировать политическую ориентацию на эгалитаризм — истинную политическую ориентацию — тогда ею обозначают фигуру субъективности, которой присущи действенность, аксиоматичность и непосредственность»[554].

Бадью повторяет, что «политика — это тоже мышление»,— и цитирует Робеспьера, Сен-Жюста, Ленина, Че Гевару, Мао[555], напоминает о сравнении Лаканом отношения Лакан — Фройд и отношения Ленин — Маркс[556].

Действительно, Бадью — один из немногих современных философов, серьёзно думающих о вышеупомянутом «крушении революционного марксизма» — и задающихся вопросом: что теперь обозначает слово «коммунист» и что есть философия, способная мыслить под этим именем? В скобках он добавляет — «философия в условиях политики». Это для Бадью — «…упорная, воинствующая решимость, приведённая в движение неким непредсказуемым событием, поддержать во что бы то ни стало пропозицию сингулярности без предиката, бесконечность без определения, без имманентной иерархии…»[557].

Так, в своём заключительном полемическом выступлении он утверждает, что долг философии —

«…Рациональная реконструкция запасов аффирмативной бесконечности, которых требует всякий проект освобождения. Философия не имеет… действенных фигур эмансипации. Это — примордиальная задача сосредоточенного в политическом действии-мышлении. Философия же подобна чердаку, где в трудные времена накапливают ресурсы, подбирают инструменты и точат ножи»[558].

Мнение Бадью о правах человека ещё более проясняется в опубликованном в 2001 г. интервью. Он заявляет:

«Под предлогом непринятия Зла уверяем себя, что имеем если не Добро, то, по крайней мере, наилучшее положение вещей… Вся эта песенка о „правах человека“ — ничто иное, как идеология современного либерального капитализма: Мы не будем вас уничтожать, пытать вас в подвалах, так что заткнитесь и боготворите золотого тельца. Для тех же, кто не желает ему поклоняться…, всегда есть американская армия…, котор[ая] застав[ит] их сидеть тихо»[559].

Он настаивает, что ничто в понятиях прав человека или демократии не ведёт в направлении реальной эмансипации человечества.

«Необходимо восстановить права Истины и Добра в повседневной жизни и в политике. От этого зависит наша способность снова вернуться к реальным проектам и к реальным идеям».

«Права человека», кои бичует Бадью,— часть преграды для политики. Он настаивает, что «политика… есть изобретение и исполнение абсолютно новой и конкретной реальности. Политика — это творение мысли». В моём прочтении, Бадью идёт много дальше, нежели мог бы его английский комментатор Питер Холлуорд. Холлуорд ставит вопрос таким образом:

«Так как всякая истина порождается исключением из правил, мы должны в принципе отвергнуть идею каких-либо автоматических или присущих прав Человека. Не меньше, чем Лакан и Жижек, Бадью убирает наивный акцент на правах человека из ядра этики, признавая, что верности истине не нужно „ничего общего с «заинтересованностью» животного“ и ей „предопределена вечность“. Права человека, если они вообще существуют, могут быть только исключительными правами, утверждёнными и подтверждёнными в своей позитивности, а не выведенными негативно, из требований выживания»[560].

Иначе права человека ничем бы не отличались, говорит Холлуорд, от прав животного. Но этот взгляд упускает самое радикальное у Бадью.

Вопрос, который я ставлю в рамках проблематики Бадью, состоит в том, могут ли материальные эффекты теории и практики «прав человека», напротив, иметь политическое содержание, как часть «верности» «событию».

Сначала, однако, я хочу вкратце обратиться к взгляду Жижека на Бадью. Я пришёл к чтению Бадью именно через Жижека.

Бадью и Жижек

Как хорошо известно, сочинения Бадью — существенный ресурс для обращения Славоя Жижека к возможности политики и к образцовой (для него) фигуре Ленина. Жижек подтверждает это: «Ленинистским ответом на постмодернистское мультикультуралистское „право на описание“, таким образом, должно стать бесстыдное утверждение права на истину»[561]. Чистый Бадью!

А осуждение Жижеком прав человека ещё более прямо: он рассматривает их как права нарушать Десять заповедей (что есть право на частную жизнь, как не право прелюбодействовать? право на собственность, как не право красть? право на религиозную свободу, как не право поклоняться ложным богам?), а также права просить удовольствий и контролировать их[562].

Следует, однако, также заметить критику Жижеком Бадью, за его якобинство и идеализм. Так, Жижек пишет, что «…„чистая политика“ Бадью, Рансьера и Балибара (в большей степени якобинская, нежели марксистская) присоединяется к своему главному оппоненту — англосаксонским культурологическим исследованиям с их зацикленностью на борьбе за признание…». В представлении Жижека эти и другие французские или ориентирующиеся на них теоретики Политического имеют своей целью «…сведение сферы экономики (материального производства) к „онтической“ сфере, лишённой „онтологического“ статуса»[563].

В другом тексте Жижек утверждает, что Бадью

«…Угодил… в прото-кантианскую западню „дурной бесконечности“: страшась потенциальных „тоталитарных“ террористических последствий утверждения „действительной свободы“ как прямого вписывания События в порядок Бытия…, он подчёркивает разрыв, навеки разделяющий их. Для Бадью, верность Событию подразумевает работу по распознанию его следов, работу, коя по определению никогда не завершается; несмотря на все заявления об обратном, он, таким образом, полагается на своего рода кантовскую регулятивную идею, конечная цель коей (полное преобразование События в Бытие) может быть достигнута только через бесконечный процесс»[564].

Для меня важен пункт, в котором Жижек и Бадью сходятся, с ясными последствиями для надлежащего понимания прав человека как вечно скандальных и подрывных. Это может, как я полагаю, означать только, что права человека как скандал должны всегда быть политическими. В самом деле, это — единственный способ, каким права человека могут стать универсальными. Жижек говорит об этом так:

«Вопреки клише, согласно которому