Богачи. Фараоны, магнаты, шейхи, олигархи - Джон Кампфнер

Молниеносные завоевания Мексики и Перу изменили этот уклад. Их организовали небольшие группы одиноких мужчин, в итоге оказавшихся правителями обширных территорий с большим населением, значительная часть которого проживала в развитых городских центрах. Корона не могла помешать завоевателям брать местных женщин в жены и наложницы или насиловать их, что порождало метисов, группу людей смешанного происхождения. У самого Франсиско было четверо таких детей от бывших жен инкских аристократов, и по сравнению с большинством конкистадоров он выглядел еще умеренным и воздержанным. Говорили, что у Кортеса была сотня наложниц.

Легальность разметки территорий являла собой сложную проблему. Земля, выделяемая конкистадорам, управлялась на основе «энкомьенда» — контрактов, дающих новым хозяевам право эксплуатировать труд индейцев. В Перу земля формально оставалась в руках правителей-инков, но произведенная на ней продукция направлялась в виде дани испанцам[256]. Единственным обязательством самозваных помещиков было присматривать за духовным благополучием работников, в массовом порядке обращая их в христианство[257].

Энкомьенда распространилась в испанских колониях еще до покорения Перу; Писарро уже принадлежал крупнейший такой контракт в Панаме. Похожая система, корнями уходившая в годы Реконкисты — отвоевания Андалусии у мусульман, — использовалась для раздела земли в первой колонии на Эспаньоле, когда губернатором там был Колумб[258]. Энкомендеро должны были жить отдельно от своих работников. Они селились в городах, становясь заочными землевладельцами и нанимая исполнителей-мажордомов, в чью задачу входило обеспечить сбор дани, часто весьма жестокими методами. Порой мажордомами становились инкские вожди, которые могли сохранить некое подобие власти — и увернуться от уплаты дани, — делая за колонистов их грязную работу (подобно старостам в Англии времен нормандского завоевания). Такие уступки были еще одним способом уклонения от налогов, хотя и с позиции слабости, а не силы.

У братьев Писарро имелась возможность занять лучшие земли в самых плодородных долинах — так они и поступили. Они поделили между собой личную территорию инкского правителя Уайны Капака и уже из этой территории выделяли участки членам своего отряда[259]. С помощью этой системы и сопутствующих ей правил патронажа они нейтрализовали политическую угрозу, исходящую от прежней инкской знати. Энкомьенды выдали двум внукам Капака, а также дочерям бывших императоров, вышедшим замуж за конкистадоров[260]. Так что хотя инки не вымерли физически — возникла крупная популяция метисов, — их культура постепенно выхолащивалась.

За жестокостью и расправами скрывалось стремление конкистадоров к более высокому статусу. Они радовались новым титулам — коллеги именовали их «донами» — и вознаграждали себя желанными гербами[261]. Высокородные идальго, которые и так уже имели эти привилегии, довольно часто возвращались на родину в Испанию. Старая знать с отвращением относилась к нуворишам, которых именовали arrivistes — «выскочками».

Хотя Писарро и жаждал богатств и титулов, считая их заслуженными, его поведение отличалось от образа действий нового дворянства. Обычно он сражался пешим, рядом с простыми солдатами, а не на лошади. На своих плантациях он, как рассказывали, сам выходил в поля собирать кукурузу — серьезное нарушение кодекса поведения колонистов. Он также лично контролировал стройки и работал на них[262]. Похоже, фамильные ценности и наследие волновали Писсаро меньше, чем его братьев, — он до конца жизни во всех отношениях оставался настоящим авантюристом. В 1540 году около тридцати тысяч местных жителей платили дань ему и его сыновьям. Эти доходы, естественно, гарантировали роскошную жизнь.

Корона давно была недовольна идеей энкомьенд. Еще в 1512 году — задолго до того, как Писарро сделал себе имя в Америке, — королевская комиссия объявила туземное население формально свободным. «Недостойно для христианских князей вести войну с неверными лишь из намерения овладеть их богатствами», — отмечала комиссия. Но «свободные» работники не получали зарплату: им лишь выделялись одежда и жилье. Дома и деревни стирали с лица земли, чтобы поселить их прежних жителей в новых испанских городах или на плантациях[263]. В 1530 году король Карл, озаботившись тем, что эта система фактического рабства подрывала «цивилизующую», миссионерскую функцию завоеваний, объявил энкомьенды вне закона. Однако вскоре стало ясно, что это был самый быстрый и простейший способ присвоения земли и ресурсов и подчинения местных жителей. Экономическая выгода была неоспорима, и в 1534 году практику восстановили. В начале завоеваний раздавались единичные голоса (обычно священников), осуждавшие методы обращения с местным населением и погоню за прибылью. Против системы прямо высказывались некоторые члены Доминиканского ордена. В 1510 году проповедник-доминиканец Фрай Монтесино вызвал недовольство у других поселенцев Эспаньолы, провозгласив с кафедры:

Чтобы вы осознали свои грехи против индейцев, я поднялся на эту кафедру, я, голос Христа, кричащий в глуши этого острова. По какому праву вы вели столь гнусную войну против людей, которые прежде жили тихо и мирно на своей земле? Ибо от чрезмерного труда, что вы требуете от них, они болеют и умирают, или вы убиваете их своим каждодневным желанием извлечь и заиметь все больше золота[264].

Но обычно верх брал прагматизм. Церковь также значительно выигрывала от бесплатного труда местных жителей и благодаря землям, которые приобретала наряду с конкистадорами. Братья Писарро были близки к доминиканцам, и Эрнандо каждый год жертвовал доминиканскому монастырю в Куско сотню мешков листьев коки со своих плантаций. Стоимость растений с каждым годом быстро росла, что давало духовенству возможности обширной торговли. Доминиканский миссионер Гаспар де Карвахаль говорил: «Все, что есть у нас в этом доме, дано нам семьей Писарро»[265]. Лояльность ордена была гарантирована.

Выживанию местного населения угрожали и принесенные из-за Атлантического океана болезни. Первой из них стал тиф; эпидемию оспы зафиксировали в 1518 году, перед тем как Кортес закончил покорять ацтеков. Масштабы ее были столь велики, что хронист Франсиско Лопес де Гомара писал: «Ацтеки впоследствии отсчитывали от нее годы, как от какого-нибудь знаменитого события»[266]. Местное население сокращалось так стремительно, что колонизаторы начали отправлять экспедиции за рабами на другие территории Карибского региона, чтобы пополнять свои трудовые ресурсы. Но это было непросто. Две трети рабов, которых везли в Эспаньолу во время одного из первых таких путешествий, умерли по дороге[267].

Писарро тоже сталкивался с эпидемиями во время покорения Перу, и они порой оказывались для него небесполезны. Капак, первый правитель инков, с которым он столкнулся, погиб от оспы, занесенной в ходе одной из первых экспедиций Писарро. После смерти тело вождя провезли для поклонения по всей империи, что способствовало распространению болезни[268]. Жертвой таких эпидемий стали до двухсот тысяч инков, в том числе большая часть знати[269]. Это создало проблемы с престолонаследием, которые захлестнули империю инков как раз в тот момент, когда на сцене вновь появился Писарро со своей экспедицией 1530 года. Невозможно представить, чтобы завоевание прошло так гладко, если бы не эти эпидемии, которые не только стали формой регулирования численности населения, но и подрывали силы и отвлекали внимание оставшихся в живых. Экономика дани также сокращала ряды местного населения — вынужденное переселение огромного числа людей не прошло бесследно. Внезапное разрушение прежнего образа жизни подорвало рождаемость. Испанский чиновник и ученый Эрнандо де Сантильян так описывал жизнь индейцев в то время:

Жизнь их самая несчастная и жалкая из всех народов земли. Если они здоровы, они полностью заняты лишь принесением дани. Даже больным нет избавления, и мало кто переживает свою первую болезнь, даже самую незначительную, ввиду ужасающего существования, которое они влачат. И из-за этого они отчаиваются, так как просят лишь о хлебе насущном, но не могут получить даже этого. Нет на земле людей столь же усердных, скромных и послушных[270].

Большую часть населения в буквальном смысле сводили в могилу работой, особенно на рудниках. Когда в Потоси открыли залежи серебра (открытие принадлежало одному из инков), это стало большим прорывом. Писарро решил не терять время зря: срочно мобилизованные работники, спущенные в шахты, могли работать там неделю подряд, не поднимаясь на поверхность. Серебро смешивалось с ртутью и нагревалось до очищения. Это был чрезвычайно опасный процесс[271]. Но никто не жаловался — ни конкистадоры, ни церковь, ни корона. Шахты Потоси обеспечивали королевскую пятину в размере 1,5 миллиона песо в год. Это был один из крупнейших и самых стабильных источников доходов в Новом Свете.