Энциклопедия творчества Владимира Высоцкого: гражданский аспект - Яков Ильич Корман

Законы первобытные поправ» (АР-7-5) = «В первобытном обществе я / Вижу недостатки» (АР-8-130) («строй» = «обществе»; «я нашел изъян» = «я вижу недостатки»; «первобытные» = «в первобытном»); и ряд других перекличек между этими произведениями: «В век каменный и не достать камней!» = «Я из века каменного, / Из палеолита <…> За камнями очереди. / За костями тоже»; «Мне боязно, едва лишь я усну» /2; 471/ = «Целу жизнь пугаешься» (АР-8-132); «Ведь ты глядишь, едва лишь я усну, / Голодными глазами на меня» (АР-7-8) = «…Ловишь каждый взгляд»; «Нельзя из людоедов брать жену!» = «Малость зазеваешься — / Уже тебя едят»; «А ну отдай мой каменный топор…» = «Топорами папиными / День и ночь секутся»; «Сиди вон и поддерживай огонь» = «Дрянь в огонь из бака льют, / Надыбали уют»; «Старейшины сейчас придут ко мне» = «Завели старейшины / (А нам они примеры)..»[1869] [1870].

В стихотворении «Много во мне маминого…» сказано: «Под кустами ириса / Все попередрались», — и такая же картина описывается в «Песенке про Кука»: «Как в кружок усевшись под азалии, / Поедом — с восхода до зари — / Ели в этой солнечной Австралии / Друга дружку злые дикари» («под кустами ириса» = «под азалии»; «все» = «друга дружку»; «попередрались» = «ели»). Этот же мотив разрабатывается в «Смотринах» и в «Чужом доме»: «Потом пошли плясать в избе, / Потом дрались не по злобе / И всё хорошее в себе / Доистребили», «Разоряли дом, / Дрались, вешались».

А описание роскоши, в которой живут советские чиновники в стихотворении «Много во мне маминого…»: «Завели старейшины / (А нам они — примеры) / По две, по три женщины, по / Две, по три пещеры», — содержит неслучайное сходство с написанным за год до этого стихотворением «Снова печь барахлит…» (1977), где «всемогущий блондин» хвастается лирического герою: «У меня, — говорит, — две квартиры уже, / Разменяли на Марьину рощу». И в обоих случаях герой обращается с мольбой к представителям власти: «Я почти зарыдал — / Может, тут повезет <.. > Я на жалость его да за совесть беру» (АР-9-94) = «Встреться мне, — молю я исто, — / Во поле, элита, / Забери ты меня из то- / Го палеолита!». Кстати, призыв забери фигурирует и в первом случае: «Я догнал его, лихо к нему подкатив: / “Слышь, браток, забирай-ка машину!”» (АР-9-94). В свою очередь, последняя строка напоминает обращение героя к сквалыге из стихотворения «Копошатся — а мне невдомек…» (1975): «Слышь, приятель, играл бы в лото!» (АР-2-204). И если в «Снова печь барахлит…» герой мечтает: «Может, тут повезет», — то в «Много во мне маминого…» он вынужден признать: «Нет, как нет, везения, / Но это не беда» (АР-8-132).

Однако самыми ранними песнями, имеющими сходства со стихотворением «Много во мне маминого…», являются «Лукоморья больше нет» (с. 361) и «Наши предки — люди темные и грубые…» (1967): «…люди темные и грубые» = «Бродят люди с вениками, / [Грубо], Матерно ругаясь» (АР-8-131) (а «веники» уже упоминались в стихотворении «Прошу прощения заране…», 1971: «И, веники в руках сжимая, / Вздымали грозно, как мечи»); «Кулаками друг на дружку помахав» = «Помахают копьями / И снова за свое» (АР-8-131) (в свою очередь, черновой вариант первой песни: «Топорами друг на дружку помахав»; АР-7-180, - также находит соответствие во второй: «Топорами папиными / День и ночь секутся»); «Хитрые жрецы свои преследовали цели» = «Нам жрецы пророчили — де, / Будет всё попозже» (АР-8-132); «В жертву принести они трех воинов велели» = «Жертвоприношениями злоупотребляют»; «Принесли, конечно, принесли и съели» = «Малость зазеваешься — / Уже тебя едят»; «И святая инквизиция под страх <…> Очень шибко жгла ученых на кострах» = «Чуть чего напакостил — / Изжарят и съедят^ (АР-8-131).

Но одновременно с этим в обоих произведениях используется маска пролетариев: «Это изошутка фоторепортерской банды, / Это просто утка буржуазной пропаганды» (АР-7-174) = «Бедные, богатые — / У них, а не у нас» (АР-8-132).

Что же касается мотива жертвоприношений, то он разовьется в стихотворении «А мы живем в мертвящей пустоте…» (1979): «И обязательные жертвоприношенья. / Отцами нашими воспетые не раз, / Печать поставили на наше поколенье...» = «Между поколениями / Ссоры возникают: / Жертвоприношениями / Злоупотребляют». А словосочетание отцами нашими заставляет вспомнить «Мистерию хиппи» (1973), где также говорилось о конфликте поколений: «.Довольно выпустили пуль / И кое-где, и кое-кто / Из наших дорогих папуль…». Фактически это те же самые «наши предки — люди темные и грубые», которые тоже «выпустили пуль», то есть занимались массовыми убийствами: «В жертву принести они трех воинов велели».

Добавим, что мотив пустоты, встречающийся в стихотворении «А мы живем в мертвящей пустоте…», разрабатывается и в «Райских яблоках»: «Неродящий пустырь и сплошное ничто — беспредел». Причем этот пустырь также является мертвящим: «И погнал я коней прочь от мест этих гиблых и зяблых». Неудивительно, что между «Райскими яблоками» и «Много во мне маминого…» наблюдаются еще некоторые сходства, включая иронию по поводу жизни в СССР: «И как ринулись все в распрекрасную ту благодать!» = «От повальной грамоты — / Сплошная благодать» (АР-8132). А поскольку в первом случае говорится о пустыре, то и во втором описывается столь же неприглядная картина: «Продали леса все сразу / Племенами соседним» (АР-8-132). В результате образовалась пустота, на которой «зацвела осенняя / Травинка-лебеда». Кстати, вариация мотива «продали леса» уже встречалась в песне «Лукоморья больше нет», где «здоровенные жлобы», то есть те же «люди темные и грубые», «порубили все дубы на гробы», что также имело своим следствием пустоту.

***

Теперь остановимся на общих мотивах между «Историей болезни» и «Письмом с Канатчиковой дачи» (1977).

В черновиках «Письма» пациенты обращаются к главврачу: «Самый главный врач Маргулис! / Где кораблик? Был да сплыл?» /5; 471/. И этот же оборот использует лирический герой в песне «Ошибка вышла»: «А самый главный сел за стол, / Вздохнул осатанело / И что-то на меня завел, / Похожее на дело», — но это неудивительно, поскольку в обоих случаях действие происходит в психушке. А прототипом «самого главного врача Маргулиса» является главврач Московской психиатрической больницы № 1 им. Кащенко Валентин Морковкин (1923 — 2007), который впоследствии сетовал на то, что получил известность исключительно благодаря песне Высоцкого: «Сколько всего сделал в области психиатрии, а попал как-то к нам один алкоголик лечиться и прославил меня навесь мир»