Завещание Мадонны - Мария Жукова-Гладкова

– Про Геринга я слышала, – вставила я, вспоминая разговор с Евгенией, сестрой погибшей Елены Свешниковой.

– Факты свидетельствуют о том, что Геринг дарил картины своим советникам и доверенным людям, похоже, не осознавая их истинной ценности. Таким образом моя картина попала к высокопоставленному немецкому офицеру Дитриху фон Ризенбаху.

Вскоре Дитриха фон Ризенбаха перевели во Францию, где он присмотрел себе шале, принадлежавшее старому французскому роду. Сам Ризенбах и его подчиненные опустошали запасы вин из погреба, спали на старинной мебели, ели из старинной посуды. Правда, относились к ней бережно. Ризенбах повесил «Мадонну на лугу» у себя в спальне. Не держать же ее в чемодане? Нахождение картины в спальне подтвердили женщины, тогда еще юные девушки, вынужденные ублажать немца за еду и саму жизнь.

Потом пришли англичане. Ризенбах был убит, его подчиненные или тоже погибли, или позорно бежали. Никто не успел прихватить картину – или даже не подумал об этом. Маловероятно, что подчиненные знали, какой шедевр держал в спальне их командир.

Картина попала к молодому английскому капралу, который просто свернул холст трубочкой и убрал в вещевой мешок. Он хотел сделать подарок маме по возвращении в Англию.

Но он не довез картину до Англии, так как надолго застрял в Берлине, а там проиграл ее в карты, так и не узнав, что за шедевр был у него в руках!

– Кому он проиграл ее в карты? – спросила я. – Какому-то русскому?

– Кому-то из подчиненных генерала Иванихина. Мне не удалось выяснить точно, кому. Конечно, он не мог играть с самим генералом Иванихиным – не тот уровень. И я не уверен, что Иванихин резался в карты на трофеи… Подчиненные – типа денщика – точно резались.

– Наши с англичанами? Но…

Циммерман кивнул.

– И именно на трофеи, украденные у немцев. И русские, и англичане не гнушались мародерством. Они же были победителями. Ну что вам объяснять? А вечерами часто было нечего делать.

– Но вроде бы Берлин был разделен на зоны…

– Вы хотите сказать, что вашим было запрещено общаться с представителями других национальностей? Юленька, кто сейчас может точно сказать, кто там чем занимался? У меня есть информация – от англичан, – что они резались в карты с русскими на немецкие трофеи. Наверное, это не было массовым явлением. Но было. Например, по какой-то причине устраивалось совещание представителей командования разных стран. Иванихин не мог прибыть на такое совещание в одиночестве. Его должны были сопровождать подчиненные. И у английских высокопоставленных офицеров были подчиненные.

– Я сомневаюсь, что наши солдаты говорили по-английски, а англичане – по-русски. Конечно, были переводчики…

– А нужно было говорить? Вполне могли объясниться жестами. И тот молодой английский капрал, забравший «Мадонну на лугу» из французского шале, в котором жил немец фон Ризенбах, проиграл картину какому-то русскому из окружения генерала Иванихина, а тот, соответственно вывез ее в Россию.

– Картина может быть у Иванихиных?

– Может, – кивнул Циммерман.

Я задумалась. Я не видела в квартире Аллы и Николая ничего, что подошло бы под это название…

– Что изображено на картине? – спросила я у Алекса.

– Девушка с лошадьми на лугу.

«Что на самом деле ищет Вальтер Кюнцель?!»

– От меня вы что хотите?

– Список ближайшего окружения генерала Иванихина. Я, как иностранец, не могу его получить. Где живут потомки? Если вы поговорите с потомками…

– С потомками будете разговаривать уже вы сами, – перебила я. – Я в это не полезу.

– За ваши услуги…

– Вы дадите мне эксклюзивное интервью. Я не беру деньгами.

– Это я слышал, – усмехнулся Алекс.

– И желательно, чтобы Роберт Нистелрой тоже дал интервью.

– Вот этого обещать не могу, но поговорю с ним. Лично я могу вам рассказать про художников, работы которых воруют чаще всего или больше всего. Я специально занимался этим вопросом. Есть даже такой рейтинг! На первом «печальном» месте Пабло Пикассо. В десятку «лидеров» из известных даже обывателям имен входят, например, Рембрандт и Сальвадор Дали.

– А из русских художников кто-то входит в этот рейтинг?

– В первую десятку нет. Но самый похищаемый из русских – Айвазовский. В мире ежегодно совершаются кражи предметов искусства на несколько миллиардов долларов.

– Так это же сопоставимо с торговлей оружием и наркотиками! – воскликнула я.

Алекс кивнул и улыбнулся.

– Алекс, вы думаете, что вам – или Нистелрою – позволят вывезти картину Леонардо да Винчи из России? – спросила я.

– Юлия, я знаю, как запустить волну по всему миру, – усмехнулся Циммерман. – Картина – моя. По международным законам. Ваша страна пытается создать определенный имидж. Я получу картину – если она находится в России и до сих пор цела.

Я не стала ничего больше говорить Циммерману, но у меня были очень большие сомнения в том, что он довезет ее до границы. Не потому, что наши официальные власти будут сопротивляться вывозу шедевра за рубеж, а потому, что найдется много желающих здесь иметь эту картину у себя. И кто-то из них ее получит.

Глава 23

Я вернулась в холдинг и тут же позвонила Олегу из ФСБ:

– Ты что-нибудь накопал на Циммермана?

– Много накопал. У него, например, есть очень интересная бабушка.

– При чем здесь бабушка?!

– Я тебе сейчас кое-что скину по электронке, почитай, поймешь, что я имею в виду.

В досье на Александра Циммермана, гражданина США, в частности, говорилось про бабу Цилю родом из Одессы, которая обучала русскому языку будущих американских шпионов в школе ЦРУ.

Баба Циля с дедом Мотей выезжали из Советского Союза с одним чемоданом на брата (сестру), но что это были за чемоданы… Уголки и мыльницы были сделаны из чистого золота, только покрашены специальной краской в мерзкий серый цвет. В Советском Союзе были ювелиры, которые отливали из золота эти самые уголки и мыльницы. А что было в животе у деда Моти… В те годы еще не имелось возможности «просветить» человека насквозь.

Дед Мотя всегда был под каблуком у бабы Цили. В Америке – стране возможностей – он не смог найти себя, страдал по родной Одессе и работал таксистом, причем нелегально. То есть никакой официальной пенсии он в США не заработал. Правда, государство Америка выплачивало ему нечто типа социального пособия по старости, при получении которого требуется одиннадцать месяцев в году проживать в одном месте. За этим, как и за расходами, строго следят соответствующие службы. Но есть и плюсы – треть дома оплачивает государство, в этом доме нет счетчиков воды и электричества, дворник моет лестницу с шампунем, а еще можно покупать дешевые билеты в «Метрополитен-опера». Правда, деда Мотю и бабу Цилю «Метрополитен-опера» интересовала мало. Но их соседи, приехавшие в США из Москвы и Ленинграда, с большим удовольствием ходили туда за двадцать долларов вместо двухсот двадцати. Наши люди, которые привыкли стоять в очереди за билетами в филармонию, приезжают за этими билетами со своими бутербродами, термосами и складными стульчиками и благодарят ту даму, которая завещала двадцать пять миллионов долларов на билеты для бедных. Почти все они – выходцы из бывшего СССР. Правда, баба Циля делала свой небольшой бизнес и на этих билетах.

Но главным достижением бабы Цили был не билетный бизнес и не тайная сдача внаем одной комнаты в социальном доме, а медицинская страховка, которую получают только американские разведчики. Приехавшая в Америку из Одессы баба Циля показала, что такая страховка достается не только тем, кто рисковал жизнью во враждебных Америке странах. Эта страховка покрывает все, что немаловажно в пожилом возрасте. Деду Моте, например, сделали операцию за сорок семь тысяч долларов…

И еще у бабы Цили остались связи в ЦРУ, хотя в свое время у нее был ужасный конфликт с директором разведшколы ЦРУ – это когда ученики бабы Цили, будущие американские шпионы, заговорили с одесским акцентом. Но баба Циля убедила шефа в том, что эти мальчики еще скажут ей спасибо. Услышав этот акцент, советские шпионы будут презрительно думать: «Этот одесский еврей даже не научился толком говорить по-русски!» И ведь в самом деле думали, и американцам сходили откровенные ляпы, которые не сошли бы, если бы не было одесского акцента.

Но та же баба Циля настояла на том, чтобы любимый внук Алекс учил английский язык и говорил на нем с нью-йоркским акцентом, учил немецкий язык как язык одной ветви своей семьи, с которой баба Циля породнилась уже в Америке, и еще учил русский и говорил или с московским, или с ленинградским акцентом, но ни в коем случае не с одесским.

А потом Алекс Циммерман попал в ЦРУ. Явно дело не обошлось без бабы Цили.

Прочитав досье, я позвонила Олегу:

– Я не поняла, где все-таки родился Алекс? В Советском Союзе или в США? У меня есть сведения, что его вывезли отсюда ребенком. Вроде лет в двенадцать. Но получается нестыковка.