Натюрморт с торнадо - Э. С. Кинг

Он весь день пил коктейли под своим соломенным зонтиком сукиных детей. В Мехико такое поведение казалось нормальным, но на пятый день превратило его в уже совершенного козла. Мама не забывала благодарить официантов. Папа просто рявкал приказы. Мама пыталась поиграть с нами в воде, несмотря на водоросли, которые липли к ее голому животу. Папа просто закатывал глаза и говорил, что ему это не улыбается. Папа – и на пятый день я поняла это совершенно ясно – был водорослями в океане нашей семьи. Даже если с берега поверхность кажется спокойной, стоит только войти в воду, и волны дерьма начнут окатывать тебя с головой.

Я помню, что задумалась: а что же тогда папе улыбается? Помню, что думала об этом, плавая на спине. Я даже спросила морского бога. Я знаю, что это сложно понять, и мне было еще сложнее понять это в десять лет, но мне кажется, что папе улыбается сидеть на одном месте, ничего не делая. Эта мысль натолкнула меня на рекламу таблеток от депрессии, которую я видела по телевизору. Я помню, что спросила морского бога, есть ли у папы депрессия. Морской бог не нашел ответа. Я помню, что спросила морского бога, можно ли папе помочь. Морской бог поднялся из воды во весь свой рост, с сорокаэтажный дом, потянулся на пляж, подхватил папу из-под его соломенного зонтика, держа его за ногу вниз головой. Папа кричал. Потом морской бог превратил его в курицу и проглотил целиком. За такую фантазию мне стало немного совестно, но кто я такая, чтобы контролировать морского бога?

Так вот, папа пил весь день. Несколько раз он огрызался на маму. За обедом он все говорил Брюсу не есть так быстро. Он все говорил мне, что я сама превращусь в кукурузную чипсу. Он все смотрел на маму, как будто это она была во всем виновата – в том, что сын слишком быстро ест, а дочь – кукурузная чипса.

Дни посередине отпуска казались очень длинными. Брюс надолго уходил бродить по пляжу в одиночку или сидел в номере и смотрел телевизор. Мы с мамой сходили в кино в отеле. Но днем мы просто торчали на пляже. Это быстро наскучило. Мне было десять. Я честно сказала, что мне скучно.

Папа сказал:

– Ну придумай, чем заняться! Мы в отпуске, в конце-то концов.

И я снова рисовала картины в песке, а волны их смывали. Я строила замки из песка. Я разговаривала с рыбками. Я плавала в водорослях и беседовала с морским богом.

Вот что сказал мне морской бог после того, как превратил папу в курицу и съел: что мне нужно самой сделать себя счастливой. Не знаю, почему он мне это сказал, но так и было. Я помню, как плавала на спине и все думала: как морской бог узнал, что я несчастна?

Морской бог сказал мне, что никто не сможет сделать меня счастливой. Только я сама.

А потом, в тот же день поздно вечером, когда мы с мамой возвращались в номер после кино, она мне это сказала в лифте. Ровно то же самое. Она сказала:

– Запомни, Сара, только ты можешь сделать себя счастливой.

Я понятия не имела, как уместить все это в сочинение «Как я провела лето», которое ждало меня в первую неделю пятого класса.

День пятый: окончен. День пятый: снова сукины дети, папа превращается в курицу, твое счастье зависит только от тебя.

Хелен держит ухо востро

Документируйте все. Золотое правило. Каждое мое движение, пока я с пациентом, надо записывать. Это важно для всех: для пациента, для меня, для больницы. Документы спасают жизни, а я документирую как дышу. Когда дети были маленькие, я могла точно сказать, когда в последний раз меняла памперс, когда в последний раз их кормила, когда в последний раз была отрыжка. Это у меня в подкорке. Даже посреди хаотичного приемного отдела я все записываю. Для хаотичной жизни у меня есть маленькая книжечка. С девятнадцати лет, когда Чет сломал мне ребро, я стала записывать даты и время смены его настроений. Правда, это не помогло с женитьбой. И не спасло меня.

Понять, что Чет скоро взорвется, можно за две недели. С точностью до дня. Он становился странным: одновременно притихал и из кожи вон лез. Горячо-холодно. С Четом было либо горячо, либо холодно. Либо черный, либо белый. Либо 0, либо 10. У Чета нет переходного среднего уровня, если не считать молчание. Из-за молчания могло казаться, что он, может быть, посередине, но на самом деле это просто разгон до 0 или 10.

За неделю он становился трудягой на отвали. Выносил мусор, убирался по мелочи. Готовил ужин. Если в этот момент попросить его что-нибудь сделать, он только окатывал тебя многозначительным взглядом. Он откусывал кусочек задачки и исчезал. Как комарик.

За два дня он начинал пялиться на все. В пустоту, по сути. Просто – смотрел.

Почти как запой, только он не пьяница. Одно дело – взял бутылку и превратился в чудовище, буйный бухарик, – но другое дело, когда эта бутылка у тебя внутри. Орган ярости.

Думаю, было бы проще все это осознать, если бы Чет был пьяницей, но это не так. Просто, когда он пьет, процесс ускоряется. В Мехико он пил каждый день. В Мехико эти две недели превратились в одну.

Я чувствовала, что что-то будет. Не знала, кому достанется на этот раз – мне или Брюсу. Или Саре.

Я перестала пить, чтобы держать ухо востро, когда он взорвется. Чтобы знать, что делать. И все равно, когда он взорвался, я не знала, что делать. Это не меняется. С тех пор как мне было девятнадцать и на пол упал ростбиф. Каждый раз я не знаю, что делать.

Жалобный душ

Вот что происходит, когда мама просыпается на следующее утро. Она стучится ко мне в дверь и просит разрешения войти. Потом ложится рядом со мной в кровать, поверх покрывала, и закладывает руки за голову. Очевидно, она сама не своя. Очень странное поведение.

– Это все что, правда вчера произошло? – спрашивает она.

Я только-только просыпаюсь.

– Я правда вчера ходила в кино с моей дочкой? Когда ей было десять? Когда тебе было десять?

Я пытаюсь шевельнуться, но мама занимает столько места, что мне не развернуться: так тесно меня обхватило покрывало. Я ворчу.

– Это правда случилось?

– Да.

– Ты сказала, что есть и другие?

– Да. Несколько, насколько я