Уральский следопыт, 1982-04 - Журнал «Уральский следопыт»

В навалившейся тишине смятенно бухали три исследовательских сердца. Первой не выдержала Света Синичкина.

– Живая?!

– Вот что понял Славка… И хотел, чтобы это поняли мы. Гениально просто! Ряба производит полибелок, а из него возникает Ряба…

– Но мы по-прежнему не знаем, куда исчез Ванин, – напомнил Джон.

– Подождите меня здесь! – Света сорвалась с места.

…Вернулась она не одна. С трудом вытянула из-за двери упирающегося Сережку и приказала:

– Говори.

– А что? – мальчишка сопел, пытаясь высвободиться, но мама Света была начеку.

– Про дяду Славу. О чем вы говорили по видеофону?

– Да-а… – гнусаво затянул Сережка. – Скажу, а он тогда не даст!

– Сергей, – выступил на сцену Виртуозов. – Дядя Слава исчез. Никто не знает, куда. Возможно, он болен, ранен. Возможно, ему угрожает смертельная опасность. Он ждет помощи, а мы не можем ее оказать.

Сережка шмыгнул носом: ситуация складывалась безвыходная. Выдать тайну – дядя Слава не даст, что обещал. Промолчать – он может вообще не вернуться: вдруг и вправду раненый? И уж тогда обещанное уплывет насовсем…

– Дядя Слава велел показать по видику книгокарту про курочку Рябу. Я показал. Он прочитал и сказал: «Ну, Сережка, принесу тебе яичко – не золотое, а простое! Жди! Но смотри – никому!…»

– Ну что? – Синичкина торжествовала. – Ванин – там!

– Ой, Света, – придержал ее Олег, – дай подумать… Если я правильно понял, Славка отправился в прошлое за яйцом, из которого надеется получить курочку Рябу. Но ведь перемещения возможны, если не нарушается причинно-следственная связь. Что здесь причина и что следствие? Яйцо или курица?…

– Ты помнишь сказку наизусть? – спросил Метелкин мальчика.

– Конечно! У него такая память! – в Светлане заговорила материнская гордость.

– Прочти ее нам, пожалуйста, – попросил Джон.

Сережка сглотнул, облизнул губы и завел речитативом:

– Жили-были дед да баба. И была у них курочка Ряба. Это животное такое доисторическое… Мам, я не буду про золотое, хорошо? – он сделал паузу и продолжал: – Плачет дед, плачет баба. Утешает их курочка Ряба: «Не плачь, дед, не плачь, баба! Снесу я вам яичко не золотое, а простое». Все. – Сережка помолчал и спросил, адресуясь к матери: – Повторить?

Разведчик трассы – Иван Ефремов

Евгений БРАНДИС

Жизнь Ивана Антоновича Ефремова (1907 – 1972), доктора биологических наук, палеонтолога, геолога, писателя, сложилась так удивительно, что сама по себе может стать сюжетом полного захватывающих событий романа.

22 апреля 1982 года И. А. Ефремову исполнилось бы 75 лет.

За отпущенный ему жизненный срок он достиг в разных областях своей деятельности таких впечатляющих результатов, что смело можно сказать – прожил не одну, э несколько жизней. Достаточно только упомянуть, что за четверть века, с 1926 года, он участвовал в общей сложности в 17 палеонтологических и 14 геологических экспедициях Академии наук СССР, из которых руководил 26-ю; что им опубликовано свыше ста научных трудов, из них 18 монографий; что художественные произведения Ефремова выходили отдельными книгами не менее 350 раз на 45 языках, а роман «Туманность Андромеды», принесший ему мировое признание, выдержал 80 изданий на 39 языках народов СССР и зарубежных стран [1].

[1 См. Андрей Багаев Материалы к библиографии И. А. Ефремова.- В кн: Поиск 80 Свердловск, 1980.]

Обе сферы его деятельности настолько взаимосвязаны, что нельзя отделить писателя от ученого. В наши дни, когда дифференциация знаний делает специальности все более узкими, исключительная широта интересов и огромная эрудиция Ефремова подтверждают на живом примере возможность грядущего синтеза научного и художественного мышления, о чем он так страстно мечтал, изображая всесторонне одаренных людей Эры Великого Кольца. Ефремов был убежден, что редкостно-единичное когда-нибудь станет массовым: на высших ступенях социального развития люди вновь обретут универсальность гениев античной Греции или мудрецов древней Индии, владевших с одинаковым совершенством и духовными – и телесными сипами.

Не отсюда ли его стремление проникнуть в загадки древнейших цивилизаций и включить их, как звенья, в бесконечную цепь времен, уводящую в необозримые дали еще не свершившейся, но как бы уже запечатленной истории? Не потому ли исторические романы и повести столь же для него органичны, как и научно-фантастические?

Герои Ефремова, подобно ему самому, опережают свое время. Но личность писателя неизмеримо богаче созданных им героев вместе взятых. Сопоставляя впечатления о Ефремове с его книгами, невольно делаешь вывод, что он вложил в них лишь малую долю своего могучего интеллекта и душевного опыта. Обаяние этого человека, необъятность его знаний и гигантская память восхищали каждого, кому приходилось общаться с ним. Обсуждая любую из предложенных тем, он говорил так веско и так доказательно, что сразу настраивал на свою волну. Ты явственно ощущал работу мысли, которая облекалась в слова – самые нужные и самые точные. Он говорил, как писал – тот же аналитический стиль изложения, та же несокрушимая логика и всегда свои, незаемные мысли. Сказанное Ефремовым можно было печатать и печаталось почти без поправок. Говорил он медленно, отделяя «абзацы» паузами, подчеркивая интонацией главное. Записывать за ним было легко. Любая фраза казалась материализованной мыслью, влитой в отобранные слова.

И. А. Ефремов. 1934 – 1935 гг.

Готовясь с моим другом и соавтором писателем Владимиром Дмитревским к работе над книгой «Через горы времени. Очерк творчества И. Ефремова» [2], мы старались узнать у Ивана Антоновича его отношение ко многим вопросам, которых предстояло коснуться в монографии. Жалею, что записал при нем только одну беседу, правда, продолжалась она шесть часов, – ту самую, что спустя почти двадцать лет опубликовал в «Вопросах литературы» (1978, № 2). Записанное по памяти даже через несколько часов не передает точных формулировок.

[2 Книга «Через горы времени» была издана «Советским писателем» в 1963 году.]

Беседуя с ним, вернее, выслушивая его монологи, всегда поразительно интересные, ты чувствовал, как он творит, ибо высказывания Ефремова сами по себе были актом творчества, Именно актом, процессом, который происходил в твоем присутствии и, должно быть, не отличался по методу от работы наедине, когда он переносил свои размышления на бумагу, то ли в форме статьи, то ли влагая их в уста персонажей. Конечно, в описаниях и в прямом действии Ефремов – прежде всего художник. Но он не боялся перегружать повествование идеями, не облеченными в образы. Покоряет он не только сюжетами, но и логикой развития