Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

Во время оперетты Павлову прямо в ложу доставили новое донесение о том, что происходит что-то необычное: немцы снимают проволочные заграждения на своей стороне границы, а шум моторов стал громче и слышен даже издалека. Как уже знал Павлов, не в силах ничего с этим поделать, по Сувалкскому выступу в Восточной Пруссии непрерывным потоком двигались германские механизированные колонны. Павлов досмотрел представление до конца.

Около полуночи Михаил Кирпонос, командующий Киевским военным округом, позвонил по ВЧ в наркомат обороны из своей полевой ставки в Тернополе и доложил, что еще один немец, переправившись через реку, пересек границу около Сокаля (Украина) и сказал, что солдаты вермахта занимают огневые позиции, а танки вышли на исходные рубежи. Жуков позвонил на Ближнюю дачу, чтобы поставить Сталина в известность[5275]. Вскоре после полуночи на глазах у застывших в ожидании германских дивизий через границу проследовал поезд с грузом советской нефти, марганца и зерна для Большой Германии[5276]. Около часа ночи Тимошенко позвонил Павлову по ВЧ — очевидно, с целью ознакомить его с директивой № 1 о приведении войск в полную боевую готовность и предупредить о необходимости не поддаваться на провокации[5277].

Примерно за 12 часов до этого, ровно в 13.00, германское верховное командование отправило в войска сигнал к войне: «Дортмунд». В тот день после полудня Гитлер принял адмирала Редера, генералов Кейтеля и Йодля и Альберта Шпеера, а затем сочинил письма с объяснением действий Германии для Муссолини в Италии, Рюти в Финляндии и Хорти в Венгрии (несколькими днями ранее он уже писал в Румынию Антонеску, которому во время вторжения предстояло отвечать за критически важный южный фланг немцев)[5278]. Николаус фон Белов, адъютант Гитлера, отмечал, что тот становился «все более нервным и беспокойным. Фюрер много говорил и ходил взад-вперед; казалось, он с нетерпением ожидает чего-то». В своей резиденции в старой рейхсканцелярии Гитлер не спал уже вторую ночь подряд. Он пообедал в столовой, затем слушал «Прелюды» — симфоническую поэму Ференца Листа, а потом по телефону вызвал к себе Геббельса, который только что в очередной раз посмотрел «Унесенных ветром». Они долго расхаживали по гостиной Гитлера, обговаривая, в какой момент Гитлеру завтра лучше выступить с объявлением о войне и что ему сказать, рассуждая о «спасении Европы» и о том, что дальнейшее ожидание смерти подобно. Геббельс ушел от фюрера в 2.30 ночи, вернувшись в Министерство пропаганды, служащим которого было велено дожидаться его. «Все были абсолютно поражены, — писал он, — хотя большинство отчасти догадывалось о происходящем, а некоторые — и целиком»[5279].

Передача зашифрованной радиограммы Тимошенко в военные округа с директивой № 1 о приведении войск в боевую готовность и одновременной необходимости избегать провокаций началась в ранние часы 22 июня. Большинство адресатов, занимавших прифронтовые позиции, так ее и не получили. Так, в неведении остался один из подчиненных Павлова, генерал-майор А. А. Коробков, командующий 4-й армией, в тот вечер смотревший оперетту Иоганна Штрауса «Цыганский барон» в Кобрине, где находилась его полевая ставка: линии связи и электроснабжения были перерезаны. Передовые части вермахта, зачастую одетые в красноармейскую форму, уже перешли границу и производили диверсии на советских коммуникационных линиях[5280]. «Начиная войну, ты все равно что открываешь дверь в темную комнату, — сказал Гитлер одной из своих личных секретарей. — Никогда не знаешь, что скрывается в темноте»[5281].

* * *

Сталинский режим воспроизвел давний шаблон русской истории — Россия считала себя провиденциальной державой, которой суждена в этом мире особая миссия, но при этом существенно отставала от других великих держав на Западе, и это обстоятельство снова и снова вынуждало российских правителей проводить силами государства форсированную модернизацию в попытке преодолеть этот дисбаланс или по крайней мере контролировать его. Эта срочная потребность в сильном государстве уже в который раз привела к установлению режима личной власти. При сталинском правлении и апокалиптическое кровопролитие, и способности государства по мобилизации ресурсов и привлечению населения к решению своих задач резко возросли, что являлось последствием эпохи массового насилия, которая ворвалась в мир вместе с Первой мировой войной, хотя впервые дала о себе знать чуть раньше, а также заманчивых обещаний марксизма-ленинизма и особенностей личности самого Сталина. Источником его деспотической власти служили не только подконтрольные ему мощные рычаги выстроенной им диктатуры ленинизма, но и идеология, которую он сам диктовал. Его режим оказался способен задавать рамки общественной мысли и личной идентичности, а сам он — воплощать в себе страсти и мечты, творить и олицетворять социалистическую современность и мощь советской страны. Посредством лаконичных телеграмм и кратких телефонных звонков он мог приводить в действие неуклюжий советский партийно-государственный аппарат, прибегая к дисциплинарным мерам и запугиванию, но в то же время и эмоционально гальванизируя молодых функционеров, ощущавших тесную личную связь с ним, и миллионы жителей страны, которым никогда не приходилось видеть его наяву. Сталин был знатоком исторических сил и людей, и его власть позволяла тем, кто не имел ничего за своими плечами, чувствовать свою историческую значимость в мире.

Сталинский режим представлял собой не просто этатистскую модернизацию: он претендовал на ликвидацию частной собственности и рынков, классовых противоречий и социального отчуждения, восстановление целостности общества, разъедаемого буржуазией, достижение социальной справедливости в глобальных масштабах. По своему мировоззрению и практикам это был заговор, видевший заговоры везде и во всем и сам себя обманывавший своими собственными страхами. В сфере управления он сводился к борьбе ради планирования и контроля, порождавшей множество импровизированных беззаконий, попыткам навести порядок и системе, самой систематизированной частью которой были пропаганда и мифы о системе. В условиях насаждаемой непрозрачности и откровенной лжи даже большинство высокопоставленных функционеров были вынуждены обращаться к «кремленологии» (слухи, истолкование различных «сигналов»). К печальным последствиям нередко приводила и фанатичная сверхцентрализация, однако самым опасным изъяном отнюдь не непогрешимой сталинской власти оказался культ непогрешимости партии и особенно самого Сталина. Как выяснилось, сверхчеловеческой решимости, которую он выказал, инициировав и доведя до конца процесс коллективизации, сопутствовала неожиданная уязвимость, проявлявшаяся в его реакции на критику, вызванную жестокими неурядицами и голодом. Сталина преследовали не ужасы, пережитые крестьянами в годы коллективизации, а страх перед тем, что партия призовет его к ответу за эти ужасы, который и подстрекал его к массовым убийствам и кампании бессмысленного террора, ставших возможными благодаря большевизму, но проводившихся в жизнь именно им. Раздувавшийся им пандемониум всеобщих обвинений в предательстве служил отражением не реальности и даже не потенциальных угроз, а лишь его собственных демонов. Обратная сторона — его фантазии об очистке