Сквозь ад русской революции. Воспоминания гардемарина. 1914–1919 - Николай Реден

Дважды меня вызывали на допрос к комиссару. У того была дурная привычка поигрывать револьвером, когда задает вопросы, но я оба раза говорил одно и то же. Меня не оставляла уверенность в безопасности своего положения, пока комиссар верит, что я не лгу, а также я знал, что из-за всеобщей неразберихи у него нет возможности проверить правдивость моих показаний.

На четвертый день утром, после того как я провел беспокойную ночь, размышляя о плане действий, к двери подошел охранник и позвал:

– Волков! Вас хочет видеть комиссар. Возьмите с собой вещи!

Упоминание о вещах означало, что решение по моему делу уже принято. Когда солдат привел меня в кабинет, я увидел комиссара, стоявшего за столом. В центре кабинета возвышалась мрачная фигура в морской форме: на поясе у человека висел пистолет, из-под бескозырки выбивались завитки волос. На звук хлопнувшей двери матрос резко обернулся: это был Игорь. Прежде чем я мог собраться с мыслями, послышался его пронзительный крик:

– Это он! О чем вы думаете, когда держите в тюрьме красных матросов? – Он посмотрел в мою сторону: – Ты больший дурень, чем я ожидал! Почему ты не сказал, что должен быть в Кронштадте?

Я понял намек и произнес неровным голосом:

– Я говорил товарищу комиссару, что должен быть на месте службы, но он не поверил мне…

– Э-э! Так вы знали, что это красный матрос? – Игорь понизил голос до зловещего шепота и сделал шаг в направлении комиссара. – Вы знали, что ему нужно вернуться на службу, и все же не отпускали его? Это что, саботаж? Что вы замышляете против Красного флота?

Комиссар запаниковал.

– Нет-нет, товарищ, – затараторил он, запинаясь, – товарища матроса задержали по подозрению…

– К черту подозрения! – возмущенно продолжал Игорь, еще более повышая голос. – Я хочу привести сюда отряд красных матросов и разнести вдребезги эту мышиную нору кирпич за кирпичом! Товарищ Троцкий узнает обо всем этом! Матроса я беру с собой, но еще вернусь! Дайте мне лист бумаги!

Игорь склонился над столом и размашисто написал: «Получен один красный матрос, которого Совет держал в заключении четверо суток. Александр Зайцев. Политкомиссар».

Он бросил расписку на стол и, давая понять, что инцидент исчерпан, спросил:

– Когда следующий поезд на Петроград?

– Через тридцать минут, товарищ, – ответил комиссар, у которого тряслись руки. – Я сам провожу вас, – добавил он заискивающе.

В течение 15–20 минут Игорь, комиссар и я ходили по платформе, ожидая поезда. Говорил больше всех комиссар, стремившийся убедить Игоря в своей лояльности. Казалось, это не производило на Игоря никакого впечатления, он слушал объяснения комиссара в абсолютном молчании. Когда мы наконец сели в поезд, комиссар помахал нам рукой на прощание с нескрываемым облегчением.

В Петрограде Игорь привел меня в дом, где уже более недели скрывались не менее десятка гардемаринов. Они не принимали особых мер предосторожности, но старались не привлекать к себе внимания властей. Ни один из них не собирался подчиниться декрету Советов о регистрации, что с точки зрения коммунистов было противозаконно.

В этом доме мы вели необыкновенно простой образ жизни. Ни у одного из нас не было своей комнаты или кровати, каждый приходил и уходил по своему усмотрению, но, если возвращался с какой-нибудь едой, куревом или бутылкой вина, все приглашались на пиршество. Вечерами мы играли в карты или беседовали, стремясь найти ответ на постоянно мучивший нас вопрос: что делать дальше?

До нас доходили противоречивые слухи. Поговаривали, будто где-то на юге формировалась антибольшевистская армия, но точными сведениями об этом мы не располагали. Шепотом передавали друг другу вести о высадке в Архангельске британских и французских войск, намеревавшихся развернуть наступление против Советов. На границе сосредоточилась обученная немцами финская армия, готовая совершить рейд на Петроград.

Мы не знали, каким слухам верить и что предпринять. Возможно, наша доверчивость подверглась за год слишком тяжелым испытаниям, а общая сумятица подорвала нашу способность к действию. Мы нуждались в толчке, способном вывести нас из состояния пассивного ожидания. В знойный, душный день я неожиданно для себя почувствовал решимость.

Я бродил по улицам города без всякой цели. Уже несколько вечеров Чека производила массовые аресты, люди, попадавшиеся мне навстречу, выглядели настороженными и загнанными. Когда я проходил по Троицкому мосту, мое внимание привлекла вереница людей, прислонившихся к перилам и пристально смотревших на Петропавловскую крепость. Заинтересовавшись, я подошел к ним.

В нескольких сотнях футов от моста к старой крепостной пристани были пришвартованы борт о борт две большие деревянные баржи. Одна из них была пуста, другая – наполовину заполнена людьми. Пока я недоумевал, что это за люди, за крепостными стенами собралась толпа и стала спускаться к пристани. На расстоянии различить голоса и лица было невозможно, но смысл происходящего стал очевиден.

Отряд матросов, вооруженных ружьями с примкнутыми штыками, гнал к баржам толпу численностью примерно сто человек. Судя по одежде, большинство из пленников были армейскими офицерами. Объяснений не требовалось: это были люди, арестованные в ходе последних рейдов чекистов.

В моем сознании промелькнули все самые мрачные картины. В этот миг я отказывался верить, что передо мною живые человеческие существа. Затем меня захлестнуло чувство беспредельного отвращения. Я понимал людей, которых безжалостно гонят неизвестно куда. Я понимал, кем они были, – я был одним из них.

Их недостатки не были ни крупными, ни мелкими, не были ни продолжением достоинств, ни пороков – это были недостатки человеческой природы. Немногие из них причиняли зло ближнему преднамеренно. Большинство из них считали свои дела выполнением долга перед страной и три долгих года терпели беды и лишения на фронте. А теперь они должны были исчезнуть с лица земли. Эти люди – с их семьями, печалями и радостями – должны были лишиться жизней, потому что были такими же, как и я, потому что думали и чувствовали, как я.

У меня подкашивались ноги, поэтому я ухватился за перила. В тот же момент отвращение и гнев уничтожили все посторонние чувства. Единственное, чего мне сейчас хотелось, – это хлестать свинцом из пулемета.

Я судорожно искал выход из сложившегося положения, и неожиданно мне в голову пришла простая мысль. У моста находилось посольство Великобритании. Там, вероятно, я смогу выяснить, какие пути к открытой борьбе возможны.

Оторвав свой взгляд от барж, я пошел по мосту в намерении как можно скорее добраться до здания, которое казалось совершенно безликим, когда полчаса назад я проходил мимо него.