Сквозь ад русской революции. Воспоминания гардемарина. 1914–1919 - Николай Реден

Репатриация могла осуществиться одним из трех способов. Самый простой и легкий из них состоял в возвращении в роли раскаявшегося блудного сына, безоговорочно принявшего символ коммунистической веры. Но хотя мой разум примирился с фактом власти красных, чувства восставали против этого. Я не мог забыть периода красного террора, и, хотя коммунисты проделали большую работу по чистке своей партии от жестоких, фанатичных элементов, которые превратили первые годы правления Советов в кошмар, во многом они оставались прежними. Жестокая, беспричинная ненависть все еще владеет ими, они продолжают говорить напыщенные, бессмысленные банальности и требовать от последователей слепой веры в торжество своих идей. Любой сомневающийся в конечном успехе коммунистического эксперимента не может надеяться на то, что ему удастся сохранить честность, душу и даже жизнь среди коммунистов.

Второй способ заключался в нелегальном проникновении в Россию и ведении подпольной борьбы с коммунистами – предприятии совершенно бессмысленном и безрезультатном; да и желания участвовать в очередном заговоре против режима у меня не было. Революция доказала, что русский народ не готов к демократической форме правления, что в интересах предупреждения анархии ему, вероятно, нужна твердая рука. Пока монархия выполняла свои функции должным образом, левые идеи благополучно сдерживались в рамках идеологии, революция не грозила обществу. Но раз преемственность нарушилась, реставрация царской власти могла означать лишь одно из двух: установление режима, похожего на напыщенную, обреченную на гибель Вторую империю во Франции, или прогрессирующую диктатуру, отличающуюся от советской лишь по названию. Следовательно, дело не стоило крови и страданий, которыми был чреват новый переворот. Коммунисты продемонстрировали способность действовать в любой ситуации. Они завершили разрушительный период революции и начали выполнение конструктивной программы общенационального масштаба. Интересы России требовали, чтобы большевикам дали возможность осуществить их планы. Это было для меня совершенно ясным, я не хотел оказывать услуги какой-либо организации, замыслившей остановить движение России по пути прогресса.

Оставался третий способ: отдаться на милость советских властей. Но из-за своего прошлого я не мог рассчитывать на активное участие в восстановлении России. Советские органы милиции постоянно держали бы меня под наблюдением, и в лучшем случае мне пришлось бы обречь себя на продолжительный период духовного застоя.

Анализируя ситуацию, я зашел в тупик. Я понимал, что не могу остаться русским и в то же время проживать остаток своей жизни за границей. С другой стороны, я не видел возможности вернуться в Россию в ближайшем будущем. Больше всего меня смущало то, что я не ощущал настоятельной потребности возвращения. Внезапно мне открылась правда: в своем мировоззрении, привычках и привязанностях я стал американцем.

Процесс моей американизации проходил медленно и абсолютно бессознательно. Первые впечатления от страны носили хаотичный характер: Америка представлялась лабиринтом непримиримых противоречий, бурлящей человеческой массой, лишенной национального единства. Я сталкивался с представителями всех слоев общества: фермерами, рабочими, служащими, профессорами, бизнесменами, студентами, министрами, политиками – все мыслили по-разному, не ставили во главу угла социальное происхождение, не ссылались на свой богатый опыт. Постепенно я стал интересоваться историей Америки.

Месяцами я жадно поглощал том за томом Дж. Банкрофта, Ф. Паркмена, Г. Адамса, Э. Ченнинга и Дж. Б. Макмастера. Я заинтересовался первоисточниками и прочитал письма Дж. Вашингтона, Дж. Адамса, Т. Джефферсона и Дж. Мэдисона.

Я понял, что Америка во многих отношениях сохранила и идеализм, и беспощадность своих основателей, хотя и не оставалась одинаковой на протяжении даже двух сменяющих друг друга поколений. Представители нового растворялись в предшествующем, но в свою очередь вносили новые оттенки, постоянно обновляя общество.

Я также бросил все нажитое в этот плавильный котел и таким образом упрочил свою связь с Америкой. Где бы я ни был и что бы ни делал – спешил ли среди толпы в нью-йоркском метро, шагал ли по улице Черч в Чарльстоне, Южная Каролина, отдыхал ли на песчаных берегах озера Мичиган, заседал ли присяжным в Сент-Луисе, потягивал ли прохладительные напитки в Вирджинии – я ощущал себя органичной частью окружающего мира, я стал американцем.

Но, думая и чувствуя, как американец, я не терял ощущения родственной связи с Россией. Оба чувства легко совмещались, потому что Америка и Россия имеют поразительно много общего. Для обеих стран свойствен энтузиазм, который часто выглядит забавным, но порой помогает им достичь поразительных высот; обеим чужда софистика, оправдывающая несправедливость; народы обеих обладают чувством юмора.

Возможно, это сходство объясняется величиной их территорий и богатством ресурсов. Возможно, это следствие многонационального населения, создававшего эти страны. Каковы бы ни были причины, я знаю, что народы России и Америки в одинаковой степени наделены качествами, которые позволяют мне гордиться, когда случается упомянуть, что я американец, бывший русский.