Русское тысячелетие - Сергей Эдуардович Цветков

Как он и предвидел, Ковельское имение у его потомков было отнято, хотя литовские поместья оставлены. Его сын Дмитрий перешёл в католичество, внуки отличились в войнах Речи Посполитой с казаками и шведами.

Род Курбских угас около 1777 года. В официальных грамотах эта фамилия в последний раз упоминается в 1693 году, «когда князю Александру, сыну Борисову Курбскому учинено наказание: бить кнутом за то, что жену убил». Буйная кровь князя Андрея так и не успокоилась в его потомках.

Мемуары опричника

Опричники — «тьма кромешная» — так и остались в истории неразличимой, темной, почти безымянной массой. Даже о наиболее приближенных к царю опричниках — Афанасии Вяземском, Алексее и Фёдоре Басмановых, Малюте Скуратове и Василии Грязном — мы располагаем всего лишь отрывочными сведениями. Сохранилось одно более или менее полное жизнеописание опричника — немца Генриха Штадена, который сам с удивительным простодушием (за которое, впрочем, мы должны быть ему благодарны) поведал миру о своих опричных «подвигах».

Штаден принадлежал к многочисленному племени ландскнехтов, искателей приключений и наживы, которыми тогда кишела Европа. В Германии, по словам современника, их расплодилось «что груш на деревьях». В этом смысле Штаден являет собой великолепный образец среднего европейца того времени, от которого русский человек ХVI века будто бы так далеко отстал.

Он родился в 1542 году в вестфальском городке Ален, в бюргерской семье. Его отец Вальтер Штаден был, по отзыву сына, «хорошим, благочестивым, честным человеком», который скончался «тихо в мире с бодрой уверенной улыбкой и радостным взором, обращённым ко всемогущему Богу». Мать, Катерина Оссенбах, умерла во время чумы.

Родители готовили Генриха к духовной карьере. Но в последнем классе школы случилось несчастье, предопределившее превращение несостоявшегося пастора в опричника: Штаден в драке ранил шилом в руку одноклассника. Рана, видимо, оказалась серьёзной, потому что на семейном совете было решено, что Генриху лучше скрыться из города, чтобы избежать судебного преследования.

Heсовepшеннолетний преступник нашёл убежище в Любеке, у своего двоюродного брата, который устроил его на строительные работы. Затем Генрих перебрался в Ригу, где в ожидании русского вторжения в Ливонию спешно подновлялись городские укрепления, и он устроился возить землю в тачке на городской вал. Здесь, однако, ему «пришлось совсем горько», и Штаден перебрался в Вольмар, но скоро сбежал и оттуда, так как там его «часто секли». Он перепробовал много разных профессий — был и слугой, и приказчиком, и солдатом, совершавшим набеги на русские земли; одно время он даже разбогател и занялся торговлей, но быстро разорился. На востоке шла Ливонская война. И вот, Штаден, «насмотревшись вдоволь на лифляндские порядки, которыми Лифляндия и была погублена, и видя, как хитро и коварно великий князь (Иван Грозный. — С. Ц.) забирал эту страну», собрал свои немудрёные пожитки и перешёл русскую границу. Это было в 1564 году, когда грозный царь подкрепил блестящие успехи в Ливонии взятием Полоцка. Счастье бежало по пятам за «московитом», а у Штадена в жизни была одна цель — деньги.

Благополучно добравшись до Дерпта (Юрьева), который уже находился в руках у русских, Штаден запросил у местного воеводы боярина Михаила Яковлевича Морозова (занявшего место сбежавшего недавно Курбского), угодно ли царю принять его на службу, — «и если великий князь даст мне содержание, то я готов ему служить, а коли нет, то я иду в Швецию». Он был принят.

Штаден оставил подробное описание процедуры принятия иноземцев на московскую службу. Нарисованная им картина свидетельствует, что иностранцы встречали добрый приём в Москве ещё задолго до Петра I. На границе с пришельца снимали письменный допрос, давали деньги на корм и везли в Москву. Там его вновь подвергали допросу, и если ответы сходились с показаниями, данными на границе, то проверка считалась законченной. Дьяки в Иноземном приказе, пишет Штаден, «не смотрят ни на лицо, ни на одежду, ни на знатность, но ко всем его (иностранца. — С. Ц.) речам относятся с большим вниманием». Сразу и безоговорочно отказывали в приёме на службу только евреям.

Принятому в государеву службу жаловали поместье, назначали годовое жалованье и давали подъёмные; озимое он получал в земле, а на покупку семян на яровое получал деньги. Кроме того, ему полагалось готовое платье, несколько кафтанов, подбитых беличьим мехом или соболями, и шёлк в свёртках. До сожжения Москвы татарами в 1571 году иностранец получал также и двор в столице; затем их стали селить за Яузой на Болвановке и за Москвой-рекой в Наливках. Жители Немецкой слободы, как называлось место их поселения, имели право держать на своих дворах кабак (русским промышлять винокурением было запрещено и считалось большим позором).

Помимо этих преимуществ и пожалований иностранцы пользовались и другими льготами. Самыми существенными были освобождение от пошлин и право являться в суд по искам русских людей в определенные дни — всего дважды в год; немец же мог таскать русского в суд хоть каждый день. Если поместье, пожалованное иноземцу, приходило в запустение, ему давали новое — и так до трёх раз. Фактически иноземные служилые люди подлежали ответственности только за один проступок — самовольную попытку оставить московскую службу: пойманный беглец наказывался смертью. Получить московские льготы было легко, отказаться от них — почти невозможно.

В Москве Штаден был представлен Грозному и получил приглашение к царскому столу. «Итак, — хвастается он, — я делал большую карьеру: великий князь знал меня, а я его». Впрочем, скоро он понял, что близость ко двору делает положение человека весьма двусмысленным: «кто был близок к великому князю, тот легко обжигался, а кто оставался вдали, тот замерзал». Его зачислили в опричнину и испоместили 150 четвертями земли в Старицком уезде, в селе Тесмино. Служебные обязанности Штадена состояли в том, чтобы быть толмачом в Посольском приказе. Помимо службы он содержал на своём московском дворе кабак и вёл рискованные торговые операции, которые всегда удавались ему, ибо Штаден заручился поддержкой как земского градоначальника Москвы боярина Ивана Челяднина, так и верхушки опричнины — боярина Алексея Басманова и объезжего головы Григория Грязного.

Записки Штадена, относящиеся к этому времени, полны