Сын помещика 7 - Никита Васильевич Семин

Поджав губы, доктор все же перестал артачиться.

Когда у Тихона убрали тряпки, которыми прикрывали ранение, я увидел, что не зря опасался. Там уже и гной начал проступать, и грязь в ране была. Доктор взял нитку с иголкой, и собирался было просто тупо зашить рану, но тут взглянул на меня, дернувшегося от стены, и передумал. Вымыл руки, окунул скальпель в спирт, и все же вычистил рану. Затем обмакнул в спирт чистую тряпку и ей обработал края. И уже после этого все же зашил ее. Тихон во время операции стонал, скрипел зубами, но из беспамятства не выходил.

— Забирайте, — бросил мне Иван Григорьевич, когда закончил.

Я и сам оставаться дольше здесь не собирался. И покидал местную лечебницу с изрядным облегчением. Даже не представляю, как иные больные здесь на поправку идут. Не иначе, реально — только молитвами да на собственном иммунитете выкарабкиваются.

— Домой, — приказал я Митрофану, находясь в самом мрачном настроении.

Черт, не сталкивался раньше с такой проблемой, а теперь могу преданного человека потерять. В поместье я списывал все на то, что рядом просто больниц нет. Но тут-то город! И общение с тем же Перовым создало у меня ощущение, что медицина здесь пусть не на уровне того же двадцатого века, но хотя бы просто оставлять умирать людей не будут. К Николаю Васильевичу я не обратился по простой причине — он мне легко мог отказать. И врач он уездный, то есть в основном лечит тех, кто в округе живет, но главное — отношения между нами плохие.

Оставив Тихона в доходнике отлеживаться и приказав Митрофану следить за его состоянием, я отправился в полицию. Там надолго не задержался. Встретился с приставом — уже знакомым мне Осипом Климентьевичем, подтвердил свои вечерне-ночные показания, да отправился в гости к госпоже Аверьяновой. Время как раз подошло к полудню.

— У вас снова что-то случилось? — спросила меня Мария Парфеновна, когда мы поздоровались и прошли в гостиный зал. — Выглядите встревоженным.

— Слуга мой в тяжелом состоянии, — вздохнул я. — Переживаю, как бы богу душу не отдал.

Естественно мой ответ лишь сильнее распалил интерес старой дворянки. Что-то таить я не видел смысла.

— Думал, просто с вами встретиться, чаю попить, — хмыкнул я невесело, закончив рассказ. — А тут такая неприятность.

— Да уж, этот Путеев перешел черту, — серьезно кивнула Мария Парфеновна. — Я обязательно скажу о том Владимиру Ивановичу.

— Вот теперь не знаю, ожидать ли нового нападения или нет. Цыгане — люди лихие.

— Я знаю их старшину общины, — заявила женщина. — Он разбой не приветствует. Но у них есть пара тех, кто не гнушается ничем. Думаю, вы с ними столкнулись.

— Мне от того легче? — хмыкнул я.

— Конечно, — серьезно кивнула Аверьянова. — Вам же не всей общины опасаться надо, а лишь двух разбойников. К тому же я уверена, те и сами после всего произошедшего постараются затихариться. Полиция к Баро точно сегодня наведается. Если их там не найдет, то подадут в розыск. Городовые их уже знают, не раз те по краю проходились. Даже удивлена, как они еще на свободе ходят. Но теперь-то легко не отделаются.

— Думаете?

— Господин Рюмин эту выходку Путеева без последствий не оставит. И чтобы доказать его нечистоплотность в их споре, он сам постарается тех разбойников найти.

Слова Марии Парфеновны меня частично успокоили. Значит, при свете дня они точно побоятся напасть. Уже хорошо.

Мы немного поболтали с женщиной еще, но уже на иные темы. Я поделился с ней своими планами на ближайшее будущее. И о картине, и о песне, и «закинул удочку» насчет ее возможного желания посетить массажный салон, когда он будет готов. К последнему Мария Парфеновна отнеслась скептически.

— Не в мои годы куда-то ездить. Да и массаж ваш… может и недурен, но все же не наше это. Сами говорите — в Персии да Азии его почитают.

— В Европе тоже им крайне заинтересовались, — добавил я, уже зная о преклонении перед западом в среде дворянства.

— Ну, может быть, — пожала плечами женщина.

А вот желание посмотреть на картину у нее появилось нешуточное. Как и послушать песню. Однако с последним я был вынужден ее огорчить — пока еще не закончил. И песню я представлю обществу не раньше, чем ее отрепетирую в исполнении с другими инструментами и музыкантами. На том мы и расстались.

Когда я вернулся в съемную комнату, там уже был наведен полный порядок, а не его подобие, что мы с мальчишками ночью сделали. Домовник выдал новое чистое белье, заменил сломанный стул, да и остальную мебель расставили по местам. Тихон все еще не пришел в сознание, хотя со слов Митрофана уже не бредил, а просто спал. Дай-то бог. Братья Невеселовы все еще были у меня. Но кроме них меня ждал еще и отец.

— А я ведь говорил тебе, — покачал он головой, — что беду накличешь.

— Ты знаешь, я не мог иначе, — поджал я губы.

— Ладно, что было, то прошло. К счастью, не все твои идеи заканчиваются… так печально. У меня для тебя хорошая новость, — сказал он и замолчал.

Но его глаза лукаво блестели. Он наслаждался моим неведеньем и, похоже, сюрприз меня и правда порадует. Но что там за моя идея, которую он посчитал хорошей?

Глава 12

17 сентября 1859 года

— Ну и что за новость? — перебрав все варианты в голове, не выдержал я.

Отец хмыкнул и неторопливо достал из-за пазухи какой-то конверт.

— Вот, читай.

С недоумением, я взял конверт и вскрыл его. Внутри оказалось письмо из банка, в котором говорилось об открытии счета на мое имя по доверенности Кряжиным Дмитрием Борисовичем. А в конце — сумма, что сейчас находилась на этом счету. Весьма приятная глазу в размере двух тысяч рублей.

— Это… — удивленно прошептал я.

— Твоя задумка с патентом, — закончил за меня отец. — Я сегодня с утра зашел в банк, поговорить с Николаем Алексеевичем по выплатам за ссуду. Вот он и просил передать, что ждет тебя. А это, — кивнул папа на конверт, — лишь копия. Господин Гравников мне ее сделал по моей просьбе. Однако все подробности говорить отказался — банковская этика. И это-то он мне дал, лишь зная, что я твой отец и о твоем несовершеннолетии.

Я все не мог поверить сумме, которую видел. А ведь вспоминал про Кряжина. Еще думал, куда он делся. Но успокаивал себя