Мачо не плачут - Илья Стогов

Оказалось, что издательство ни при чем. Знакомой было просто скучно без мужского внимания. Он разозлился и хотел уйти, но... не ушел. Кафе было маленькое. Сизый тип в белой тужурке ждал, пока кто-нибудь допьет пиво, чтобы убрать со стола пустую бутылку. Куда ему было идти? Слушать, как, вернувшись с работы, его собственная девушка по сотому разу станет жаловаться на толстого соседа по кабинету, строящего против нее козни... требовать, чтобы он ее пожалел... терять нить разговора? Доходило до того, что как-то она уснула под ним еще до того, как кончился секс. Раньше она не была такой... или была?

Они встречались две весны и три осени. На улице он садился на корточки и завязывал шнурки на ее ботинках. Он говорил, что хочет от нее детей, а она отвечала, что раз ему это надо, то и рожать он должен сам. Так будет и дальше? Они видятся два раза в неделю и трижды в неделю делают секс. Они перестали даже скандалить. Они так и останутся чужими... одиноко и безразлично тыкать пальцами в раны друг друга... да?

Когда кафешка закрылась, вместе со знакомой он перекочевал в модный той осенью «Рыжий Чуб». На сцене клуба голосила певица с монголоидным лицом. Нет на свете ничего чудовищнее мужчин в пиджаках, пытающихся под песню Филиппа Киркорова станцевать брейк-данс. Он рассказал несколько традиционно смешных историй. Вздрагивая тугими щеками, знакомая над ними посмеялась.

Он совсем не удивился, когда, хлопнув себя по лбу, она вспомнила, что дома у нее есть большая, купленная в пулковском «Дьюти-Фри» бутылка «Мартини». Еще через полчаса молодой человек сидел в глубоком кресле и пил необлагаемый налогом вермут. Знакомая рассказывала, что, когда ей было двенадцать лет и она, тряся косичками, возвращалась из школы, ее изнасиловали на лестнице. Прямо возле собственной двери. Несколько раз подряд... За окном светало, после «Мартини» появился ликер. Прежде чем они разделись, девушка рассказала эту историю раз шесть. Она так искренне себя жалела, что он подумал: зря, уходя, насильники ее не придушили.

Проснулся он только вечером следующего дня и сразу же сказал, чтобы знакомая приготовила чего-нибудь поесть. О происхождении блюда, которое она принесла, гадал он долго. Выглядело оно как черствый хлеб, пропитанный сырым яйцом и декорированный жиром, выковырянным из колбасы.

«Никогда ничего не клеилось у меня осенью. Это все осень, я здесь ни при чем. Мы с детства знаем, как ПРАВИЛЬНО. А потом вырастаем и боимся понять, что ничего правильного в окружающем мире нет. Слова, накрученные вокруг отношений с женщиной, друзьями, родителями... мало ли, что можно наговорить? Мир, в который мы попали, не плох. Просто он играет по правилам, о которых нам забыли сказать...»

Потом он поехал к ней. Она оставила его ночевать, и перед сном они успели даже немного поболтать. Засыпая, он что-то шептал девушке на ухо. Он еще не знал, что это будет их последняя ночь.

За эти два года он много раз пытался уехать от нее. Через пару месяцев после того, как они начали встречаться, ему позвонил знакомый кардинал, монсеньор Ренато. В Дублине кардинал организовывал религиозный конгресс и спросил, не хочет ли молодой человек выступить. Он сказал, что хочет, и даже сел набросать текст доклада. А потом вышел выпить с ней любимого светлого пива... стал делать секс в примерочной кабине «Бритиш Хауса»... купил розы и всю ночь слушал модных DJ-ев в «Туннеле».

Утром они приехали к ней домой настолько пьяные и потерявшие ориентацию во времени, что, встретив в ванной стоящего в пижаме и брившегося перед работой отца, девушка сказала: «Уже ложишься? Ну, спокойной ночи...» На следующий день он сходил в «Люфтганзу» на Вознесенском проспекте и с извинениями вернул присланные билеты.

После Дублина был еще Париж. Прошел год, это была их вторая осень. Они опять поругались, а на следующий день ему позвонил Макеев, хозяин галереи «Петрополь». Галерее исполнилось десять лет, Макеев планировал отметить это событие, ему нужен был пресс-секретарь. В качестве платы за пресс-секретарство он обещал к Рождеству отвезти молодого человека в Париж.

Петербургские галерейщики бедны. Их день проходит в беломорном дыму, среди мутных полотен. С тоской они высматривают пузатого немца, из-за плеча которого выглянет номер в «Хилтоне» с баром и джакузи. Макеев был не таков. «Петрополь» торговал дорогими скульптурами из мамонтового бивня. Помещение для галереи Макеев снимал возле самого Эрмитажа. Ни разу в жизни молодому человеку так и не удалось увидеть его трезвым. Однако он был уверен: раз тот обещает, значит, на Рождество он окажется-таки в Париже.

Обсудить все подробнее они договорились в понедельник, в одиннадцать утра. Он пришел, а Макеев был уже пьян. Глупо хихикая, краснея щеками, иногда икая, но ни разу не сбившись с мысли, он объяснил, в чем суть предстоящих торжеств. Ничего умнее, чем всех напоить, в голову ему не пришло. Но проставиться он собирался с размахом. В честь юбилея гости должны будут пить ровно месяц. Каждый день. С часу дня до девяти вечера. Причем не какое-нибудь пиво, а хороший коньяк. Каждая рюмочка будет предваряться тостом и отмечаться на шахматных часах, пропуски не допускаются.

У молодого человека были подозрения, что, кроме самого Макеева, никто в городе не выдержит такого ритма. Уже через неделю гости вряд ли смогут сказать не то что тост, но даже «Му-у-у». Однако он оформил все сказанное в пресс-релиз, раскидал по редакционным факсам и выпил коньяку. «Это армянский. Это его будут пить гости».

Она не звонила. Макеев боялся, что в консульстве не успеют оформить визы. Он торопил, и в день пресс-конференции молодой человек отдал ему свой загранпаспорт. Мосты были сожжены. В тот день Макеев был пьян даже больше, чем обычно. Предоставляя слово спонсору, он указал на здоровенного усатого дядьку и сказал: «Вам слово, Наташечка».

Потом гостей попросили к столу, и все быстро сравнялись с Макеевым. Застолье протекало захватывающе и кончилось масштабной дракой, во время которой с постамента кувырнули небольшую статую, состоявшую из дюжины рук вперемешку с таким же количеством фаллосов. Мигом протрезвевший Макеев заорал, что статуя стоит шестнадцать косарей грином, и вытолкал всех на улицу.

У него была целая куча денег: Макеев дал аванс. В рюкзаке лежало несколько бутылок «Хванчкары» и коньяка: перед уходом он сгреб со стола все, до чего мог дотянуться. Он пытался кому-то звонить, попробовал зайти в редакцию. Фонари тоскливо освещали пустые улицы. Появись он с этим рюкзаком у своей девушки, она бы радовалась как ребенок. Брякая бутылками, он бродил по городу и не представлял, куда себя деть.

Невозможно пить в одиночестве. Как только выдерживают это парни из американских боевиков? Рано или поздно ты все равно к кому-нибудь подсядешь и начнешь разговор с самой глупой фразы, на какую способен. Уже ночью он зашел в ресторан «Старый Замок», честно признался, что алкоголь у него свой, но он может заказать какую-нибудь еду.

К нему подсел щетинистый тип в пиджаке. Молодой человек болтал с ним о Париже. Пришвартованные к низким, не таким как в Петербурге, набережным beauteu. По утрам из-под мостов вылезают смешные клошары. Нервные тонкие брюнетки пьют в кафе-шантанах семидесятиградусный абсент. Когда с «Хванчкары» они перешли на коньяк, тип встал из-за стола и кулаком разбил ему нос. А на следующее утро телефон в квартире молодого человека все-таки зазвонил.

Полдня он держал на переносице лед, а потом была она: влажная... жаркая и влажная... она пышала влажным жаром... голова у него кружилась, он чуть не упал... «что ты со мной делаешь?!» Совсем вечером он поплелся к Макееву забирать паспорт. Тот болтал о чем-то с полупустой бутылкой коньяка. Молодой человек не сказал, почему на самом деле не может с ним поехать. Что-то наплел о срочной работе. Подлинная причина без труда читалась на испачканной белым ширинке его джинсов. При воспоминании об этой причине у него начинали противно дрожать губы и хотелось курить.

Через год после Парижа, их ПОСЛЕДНЕЙ осенью, в Петербург с визитом приезжал посол Далай-ламы, монах-тибетец Геше Тхинлэй. Он был высок, наголо брит и на тощей руке, торчащей из рукава монашеского плаща, носил золотой «Ролекс». Молодой человек написал о визите для одной из газет. Фото тибетца вышло на первой полосе. А через неделю из китайского консульства в редакцию пришла официальная нота протеста. Тибет это вроде китайской Чечни: доставучий камешек в сапоге большой империи. Китайцы возражали против того, чтобы кто попало вмешивался в их внутренние дела.

Редактор сказал, что только международного скандала ему не хватало. Молодому человеку пришлось плестись в консульство, заглаживать вину. Консул сидел на низком плюшевом диванчике, сам какой-то очень низенький и плюшевый. У него были пальчики, как у птички... очень мерзкие. Консул напоил его чаем и объяснил, что молодой человек написал материал — это его работа, а консул прислал ноту — это уже его работа. Так что теперь все о’кей, можно снова дружить.