Звёздные крылья - Вадим Собко

— У вас есть какие-нибудь новости? — сразу спросил его Дорн. — Нет? Я не вызывал вас.

Шторре растерялся. Он не знал, как себя держать. Не находил нужных слов. А Дорн смотрел на него выжидающе. Молчать дальше становилось уже неудобным и невозможным. Шторре провел рукой по седой бороде и сказал:

— Я пришел спросить, не получали ли вы писем от моего сына?

Он умолк, со страхом наблюдая за изменениями лица Дорна. Он не мог понять, почему вдруг нахмурился лоб барона и сузились глаза. Он не успел ничего сообразить, но интуитивно почувствовал — все погибло. Дорн ничего не получал от Вальтера и не мог получить, потому что Вальтер погиб в кабине самолета.

А Дорн действительно оказался в затруднительном положении. Увлекшись победой над Крайневым, он совсем забыл о Шторре. Надо было сфабриковать фальшивое письмо и успокоить профессора. Теперь, очевидно, придется идти напрямик, ибо дальнейшие оттяжки просто опасны.

— Садитесь, пожалуйста.

Шторре медленно опустился в кресло, не сводя глаз с Дорна. Он ждал ответа, но Дорн, видимо, не торопился. Наконец барон заговорил:

— Я хочу, чтобы вы меня правильно поняли, профессор. Я хочу, чтобы сегодня мы договорились раз и навсегда и больше никогда не поднимали этого вопроса. Прошу вас спокойно выслушать меня, выслушать и понять…

Дорн глубоко затянулся дымом и помолчал. Рука Шторре лежала на столе, сухие старческие пальцы конвульсивно дрожали. Дорн продолжал:

— Ваш сын был коммунистом, и, к большому сожалению, это выяснилось незадолго до того, как вы начали работать в наших лабораториях. Сядьте! — повелительно крикнул он, заметив, что Шторре медленно поднимается с кресла. — Сядьте и слушайте!

Шторре послушно опустился на свое место. Взгляд его стал безумным, глаза казались сделанными из мутного стекла. Он смотрел на Дорна и не видел его. Барон продолжал:

— Завтра или послезавтра первый реактивный самолет поднимется с нашего аэродрома, и профессор Шторре будет объявлен конструктором этого гениального аппарата. Профессора Шторре узнает весь мир. Ваше имя будет на устах каждого культурного человека. Вам…

— Довольно… — тихо и спокойно произнес Шторре. — Довольно, убийца! — крикнул он, срываясь с места, но силы изменили ему, и, покачнувшись, он тяжело рухнул в кресло.

— Выпейте воды и успокойтесь, — сказал Дорн. — Я вполне понимаю ваши чувства, у меня тоже есть дети.

Но поймите, что ничем помочь было невозможно. Будь это в моей власти, ваш сын не умер бы.

— Умер, — повторил Шторре, — умер, умер. Странное слово. Оно тут ни к чему. Его убили. В самолете. Значит, правда все, что мне рассказали…

— Успокойтесь, профессор…

— Я спокоен. Я совершенно спокоен. Смотрите на меня, Людвиг Дорн. Вам не страшно? Вам должно быть страшно, Людвиг Дорн. Думайте о своих детях… думайте и ужасайтесь.

На профессора Шторре, действительно, страшно было смотреть. Лицо его оставалось почти спокойным, но глаза горели диким огнем, искажая это старческое лицо. Он медленно поднялся с кресла и, не глядя на Дорна, направился к двери. Силы покидали его, но он напрягал их, делая последние усилия, чтобы не обнаружить перед Дорном своей слабости. Так он вышел из кабинета, точным движением притворил за собой дверь, но за порогом сразу же пошатнулся и тяжело привалился к дверному косяку. Передохнув, медленно, держась за стену, пошел он по коридору.

Дорн выглянул из кабинета. Профессор Шторре, пошатываясь, шел по ярко освещенному коридору; он весь дрожал и ежеминутно опирался о стенку.

«Вам должно быть страшно!» — эти слова, казалось, висели в сумеречной тишине дома. Дорн с минуту смотрел вслед профессору, потом пожал плечами и вернулся в кабинет.

Что ему до профессора Шторре, если Крайнев, сам Крайнев работает на него! Завтра Шторре превозможет себя и снова примется за дело. Из-за него не стоит и волноваться.

И Дорн принялся за письмо. Из Берлина требовали ежедневных донесений о состоянии работ, и Дорн с гордостью скрывал готовность самолета к полету. Он хотел провести первые испытания сам и только после этого уже вызвать начальника из столицы. Спектакль надо было хорошенько подготовить.

Тем временем профессор Шторре, держась за стену, добрался до гостиной. Ноги его заплетались. В комнате царил обычный полумрак. Чувствуя невероятную слабость, он тяжело упал в кресло.

— Что с вами, профессор? — бросилась к нему Яринка, сидевшая около аквариума.

Профессор полулежал, закрыв лицо руками. Тело его вздрагивало.

— Что с вами, профессор? Успокойтесь.

Яринка присела на подлокотник и провела рукой по жесткому пиджаку профессора. Шторре поднялся. Глаза его влажно блестели.

— Вы говорили правду. Они убили его, убили Вальтера. Убили и лгали мне…

В горле у него хрипло заклокотало, и голова тяжело упала на колени Яринки. Ее ладони ощутили глубокие морщины на лбу. Горячие слезы падали ей на руку. Шторре плакал. Плечи его судорожно вздрагивали.

Яринка нежно гладила серебристый ежик его волос, но профессор этого не замечал. Весь мир казался ему темной могилой.

— Бегите. Бегите отсюда, — поднялся, наконец, Шторре, обводя гостиную лихорадочным взглядом. — Бегите, потому что они убьют всех. И Крайнева, и вас…

— Вы поможете нам?

— Я не могу… Но если б мог, то отдал бы жизнь, чтобы спасти вас. Хотя кому сейчас нужна такая мелочь, как моя жизнь, если мой сын, мой Вальтер умер?..

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

В то утро блеклый рассвет долго не мог пробиться сквозь толщу облаков и хлопья густого тумана. А когда, наконец, свежий ветер разогнал туман и облака, наступил ясный холодный день.

В такие дни небо синеет какой-то прозрачной голубизной. Это не кристальная синева зимнего неба, когда глазам больно смотреть вверх, потому что воздух насыщен колючими блестками снежинок. Это не бурная бирюза весны, когда в небо мощно врываются потоки ветра. Это не ультрамариновая синька летнего неба — удовлетворенная и успокоенная жаркая голубизна.

Нет, это минорная, холодная и ясная синева, подчеркнутая лучезарными красками листвы поздней осени.

В то утро солнечные лучи не приносили с собой ни капли тепла. Ровный, не очень сильный ветерок гнал легкие облака, они летели на восток, к солнцу, прихотливо меняя форму, одно обгоняя другое.

Даже бетонная стена искрилась кристаллами инея и не казалась такой гнетущей и тяжелой, как обычно. Солнце висело совсем низко над аэродромом, холодноватое и задумчивое. Как бы нехотя, оно медленно ползло вверх.

Яринка сидела на невысоком сундучке с инструментами и смотрела на солнце. Неуемная дрожь сотрясала ее тело. Она пыталась успокоиться, плотнее куталась в пальто, но ничего не помогало.