Дети Везувия. Публицистика и поэзия итальянского периода - Николай Александрович Добролюбов

был королем? Христос имел светскую власть? Нет. Христос завещал своему наместнику королевскую корону? (В толпе: “нет!”) Нет! Так значит, если папа действительно есть наместник Христа, – он не может быть королем! (Рукоплескания.)

А святой Петр? Был он королем? Нет. Святой Петр!.. Нет, он был рыбак, жил рыбаком и умер рыбаком; только, вместо того чтобы ловить одних рыб, он помогал Спасителю в ловитве душ человеческих… Но никогда не был он королем. Значит, ежели папа – точно преемник св. Петра, так он не должен быть королем.

Павел, истинный основатель римской церкви, истинный основатель христианства в Италии, Павел не был королем и называл себя служителем апостолов. Поэтому и папа, если он есть глава церкви, не может и не должен быть королем.

Первые епископы римские до Сильвестра, даже до Гильденбранда – Григория VII, не были светскими владетелями, не были королями. Как же папа, если он хочет быть их истинным преемником, может иметь светскую власть?

Итак, папа, для чести своего служения, для чести своего священного сана, для чести христианства, церкви, религии, для чести веры и евангелия, для чести Христа-Бога, не может больше, не должен больше быть и не будет больше королем. И когда мы уничтожим его светскую власть, тогда только дадим мы религии в Италии этот светлый и лучезарный венец, которого она только и может ждать от итальянской свободы.

Но папа хочет быть королем?.. Он имеет покровителей, которые хотят, чтобы он оставался королем?!. А мы этого не хотим! (Продолжительные рукоплескания.) И так как он не может оставаться королем, то найдется и средство какое-нибудь для того, чтобы он оставил престол Виктору-Эммануилу. И когда Виктор-Эммануил будет на высотах Капитолия и вся Италия соберется вокруг его, тогда оправдается слово великого Макиавелли: “Пока в Италии будут папы, она не будет единою; но в тот день, когда папа перестанет быть королем, Италия сделается великой нацией, – она создастся”».

(Рукоплескания.)

В заключение речи оратор указывает на средства, которыми может «создаться» Италия. Эти средства: женщины, журналы, духовенство.

«Женщины! О них я больше буду говорить в другой раз. А теперь обращусь к ним лишь с несколькими словами. Когда наши итальянки поравняются в героизме сердца с женщинами Спарты, у нас будет нация! Молитвы, которые наши матери бормочут по-латыни и которых ни они, ни мы не понимаем, – к чему служат эти молитвы? Не значит ли это терять время и усилия? Апостол Павел не сказал ли, что, молясь на языке неведомом, непонятном, – не только теряют напрасно время, но и Бога не почитают? Лучше, во сто раз лучше, попросту, по-итальянски сказать один раз «Padre nostro che sei nei cieli»[269], нежели 150 раз, на всю длину ваших четок, пролепетать «Ave Maria», то есть 150 ненужностей каждый день. Теперь нашим юношам лучше взять ружье и идти защищать отечество, нежели учиться прислуживать при мессе. Матери! Не тем вы можете теперь увенчать и украсить себя, чтобы сделать из своих детей ипокритов[270] и ханжей, но тем, если вы можете сказать: мой сын помогал возрождению Италии! (Сильные рукоплескания.) Матери! Пусть рукоплескания этого народа ободрят вас к тому, чтобы воспитывать отныне не служек церковных, а солдат, патриотов… Да здравствует же добродетельная мать-итальянка! (Новые рукоплескания.)

Журналы! Их много в Неаполе, а Неаполь первенствует во всей Италии по сокровищам своего гения, своей философии и поэзии. Журналистика должна пользоваться этим прекрасным оружием для пользы отечества. Журналисты! Ваше призвание велико, благородно и возвышенно… Совершайте его как народную святыню! Оставьте упреки, сплетни, личности, которыми ежедневно унижают себя так многие иностранные журналы… Решитесь, однажды навсегда, посвятить себя воспитанию, вразумлению, образованию народа, в видах итальянской народности, итальянского единства, надежд Италии, ее будущего, ее короны!

Духовенство… Одно слово теперь, потому что я еще обращусь к нему в другой раз… Теперь скажу только: я благодарю Бога, что в среде его нашлись в Неаполе добрые патриоты, хотя, по правде сказать, они далеко не составляют большинства… Большинство неаполитанского клира – по своим ли интересам, по ханжеству ли, по алчности ли, по дурно ли понятой покорности своему отсталому и австрийскому архиепископу – показало себя враждебным итальянскому единству… Поэтому клир долженствует искупить, восстановить себя пред лицом Италии, и вот что скажу я ему теперь: клир, клир неаполитанский! Употребляй теперь в пользу Италии то влияние, которым ты до сих пор столько злоупотреблял в пользу Бурбонов и тиранства! (Рукоплескания.) Клир, клир неаполитанский! Ты злоупотреблял алтарем, священством, кафедрой и особенно исповедью… (Рукоплескания, особенно в женской половине слушателей.) Клир, – чтобы угодить бесчестным обитателям этого дворца, ты унизился даже до ремесла шпиона и полицейского доносчика… Клир! Из-за твоих многочисленных доносов множество неаполитанских патриотов подверглись тюрьме, каторге, ссылке, казни… Клир, клир! Восстань же пред лицом Италии и Неаполя! Научись от твоих либеральных священников, от немногих членов твоих, умеющих быть истинными патриотами, – научись служить отечеству, служить Италии, – и мы перестанем проклинать клир тирании, чтобы хвалить, возвеличивать, благословлять клир свободы и народности итальянской». (Рукоплескания.)

После этого, без всяких искусственных переходов, Гавацци говорит: «Неаполитанцы, я кончаю, потому что я уже достаточно говорил сегодня». Затем он обещает им новую проповедь, на том же месте, на послезавтра, и провозглашает в заключение «виваты» Италии, Гарибальди и Виктору-Эммануилу… Разумеется, толпа разражается исступленными «ewiva!» и далеко провожает проповедника своими криками…

Не прибавляя никаких суждений о достоинствах и значении переданной нами речи, мы приведем еще вторую проповедь Гавацци, может быть самую замечательную из сказанных им[271]. Она направлена против нетерпеливых либералов, хотевших свободы более для своих выгод и мало понимавших истинные стремления и нужды народа. От них, тотчас же по прибытии Гарибальди в Неаполь, пошли жалобы: отчего дурно то и другое, отчего там и здесь недостатки и неустройства. Одни кричали по глупости, потому, что действительно ожидали мгновенного, чудесного исчезновения всего векового зла, едва только Гарибальди явится в Неаполь, другие же пользовались людской наивностью для своих целей. Так, еще до сих пор клерикальные французские газеты не могут пропустить ни одного беспорядка в Неаполе, чтобы не сказать: «Вот вам и свобода, вот и либеральное управление, вот и Гарибальди… При Бурбонах не только ничего хуже не было, но еще, напротив, было гораздо больше спокойствия и порядка…» Гавацци, еще в первые дни после вступления Гарибальди в Неаполь, поймал подобные суждения и понял их опасность. Потому во второй своей проповеди он старается уничтожить их, вооружаясь на них с двух сторон: во-первых, он показывает их нелепость; во-вторых,