Дети Везувия. Публицистика и поэзия итальянского периода - Николай Александрович Добролюбов

“Почему мы ему служим и его любим? – спрашивает великий учитель. – Потому, что ждем от него царства небесного”. Таким образом, даже в отношениях наших к Богу замешивается в дело интерес. И так как насчет этого пункта нам всем легко согласиться, то я скажу, что мы теперь должны быть все итальянцами, даже просто для нашего интереса. Итальянцы открыли наконец великую истину, что чем теснее связь между нациями, тем крепче и связи между гражданами каждой отдельной страны, и что ежели народы не соглашаются между собой, так и выходит то, что было в 1848 году, когда кроаты[265] были против венгров, венгры отчасти против итальянцев, а кончилось тем, что Австрия опять всё положила себе под ноги… Да, горе тому, кто не знает своего долга и своей доли в общем деле… А общее дело у нас у всех одно. Мы хотим создать Италию? Будем же все за одно, составим один народ! Апостол Павел говорит нам, что когда один член тела болен, то и все другие страдают из-за него. Не трудно же нам понять, что если Венеция остается в рабстве, если часть римских земель в угнетении, – то Италия еще не есть Италия, и что нам необходимо ныне же разорвать последние цепи, которые ее сдавливают. Дело идет о наших интересах: ежели оставить антонов огонь в каком-нибудь члене тела, хоть бы в мизинце, он мало-помалу охватывает кисть, руку, плечо, всё тело – и человек умирает… Так и тут: оставьте Венецию порабощенною – вся Италия снова впадет в порабощение!.. Итак, наша же польза требует, чтобы мы. сделались свободными все, и мы будем свободны все!..

Ждать, чтобы другие устроили Италию, – это было бы слишком многого ждать, друзья мои! Италия слишком страшна для дипломации, чтобы дипломация стала хлопотать для нее. Надо устроить ее самим нам, уж не по-виллафранкски[266], а по-итальянски, друзья мои… Это значит, что нам не нужно Итальянского союза, а нужно единство – единство, а не союз. Под союзом надо разуметь конфедерацию – с папой, Франческино Бомбичелло[267](в толпе: “Так!”), великим герцогом тосканским, императором австрийским и Виктором-Эммануилом, – все вместе… Милое соединение – не правда ли, друзья мои? В старину отцеубийц зашивали в мешок с петухом, собакой, обезьяной и змеей… Славное собрание!.. Виктор-Эммануил никого не убил, и между тем его хотели усадить гораздо хуже, чем с петухом, собакой, змеей и обезьяной; хотели связать его с императором австрийским, великим герцогом тосканским, Бомбичелло и папою-королем!.. О-го!.. (Рукоплескания.)

Мы не хотим для нашего доброго Виктора-Эммануила подобной компании – не правда ли, друзья мои? Значит, мы не хотим союза… Союз – никогда, никогда, никогда!.. Единство, единство, Италия единая – всегда! (Громкие “ewiva!” единству Италии, Виктору-Эммануилу и Гарибальди.) Вы не забудете этой разницы? И знайте, что ежели вы хорошенько захотите того, что вам нужно, так непременно это получите. Мне достаточно, по-моему, чтобы итальянцы захотели, – и то, что захотят они, сделается. Иноземцы много распускали дурного про нас: они говорили, что мы не умеем драться, – а мы дрались; говорили, что мы неспособны возвратить нашу свободу, а вот мы ее возвратили; уверяли, что мы не сумеем разумно и умеренно воспользоваться победой, и, однако же, мы остались при ней спокойными и совладали с собою; утверждали, что если мы и получим конституционное устройство, так не сумеем его удержать, – а мы вот храним его; наконец, кричали, что мы неспособны отречься от муниципальных стремлений, от соперничества и зависти между городами, а мы вот оставили и всякий муниципализм, все мелкие, местные вражды… Значит, мы показали иноземцам, что мы можем быть итальянцами и что итальянцы – Боже мой! – по этому чудному небу, по этому солнцу, светящему над их головами, по своей душе, по сердцу и по мышцам – первый – да, первый, первый народ в мире! (Страшные “evvival”)

Теперь надо нам хорошенько вкоренить в себе национальное чувство; надо нам начать быть и сознавать себя итальянцами. Когда вы спрашиваете какого-нибудь француза, откуда он? – он вам отвечает: из Франции. Какое ваше отечество? Франция. Кто вы? Француз. Ответ всегда один и тот же, будет ли это гасконец, провансалец или уроженец какой бы то ни было другой провинции французской. То же и с англичанином. Спросите его – из какой он страны, он отвечает: из Англии. Кто вы? Англичанин. Он не говорит: я из Глэзгова[268], из Манчестера, а просто: я англичанин…

Так и с нами должно быть. Мы больше не пьемонтцы, генуэзцы, ломбардцы, романьолы, тосканцы, неаполитанцы, сицильянцы, – мы все – итальянцы! (Одушевленные рукоплескания.) Какое же ваше отечество?»

После этого вопроса оратор останавливается. Вся толпа в голос кричит восторженно: «Италия! Италия!» Проповедник, давши утихнуть толпе, гордо выпрямляется и восклицает тоже с энтузиазмом: «Италия!» Потом продолжает развивать идею о том, как почетно и славно для итальянцев принадлежать к Италии, как легко им, вели только они все будут соединены, снискать уважение и дружбу всех народов. «Увидев, что мы соединены, – говорит он, – начнут больше уважать нас, станут нас бояться, потом стремиться к дружбе с нами, потом искать нашей помощи». Возбудивши дружные рукоплескания этими словами, проповедник рисует слушателям близкое будущее, в котором Италия представляется освободительницей и защитницей всех угнетенных национальностей. Новые рукоплескания в толпе и новое обращение оратора к национальному чувству итальянцев, требующему, чтобы они все соединились и изгнали Бурбонов, австрийцев и короля-папу… Упомянув о папе и заметив, вероятно, признаки готового неодобрения в толпе, Гавацци делает следующие объяснения:

«Господа! я не забыл, что говорю в Неаполе, и знаю очень хорошо, что многих из вас может возмутить идея – удалить папу из Рима.

Разуверьтесь же и успокойте вашу совесть. Решительно никто не намерен трогать папу. Папа! Никто не хочет коснуться даже волоска его священной особы! Пусть папа остается в Риме, если он хочет, – только пусть будет он римским епископом, никто ни слова не скажет против этого. Но королем? Королем? (В толпе: “нет, нет, нет!”) Мы больше не хотим иметь его королем! Пусть священник остается священником и будет Пий IX; и пусть король сделается королем и будет Виктор-Эммануил!..

Впрочем, чтобы окончательно успокоить мнительных людей (смех), я коснусь вопроса по смыслу писания, с христианской точки зрения, которую им, кажется, не позаботились сообщить их духовники и их добродетельные архиепископы. Говорят, что папа – заметьте это – есть наместник Иисуса Христа, преемник св. Петра, глава церкви, преемник первых епископов римских. Хорошо, очень хорошо! Но скажите мне – Христос