Руссо и Революция - Уильям Джеймс Дюрант

гипнотические формулы, и смиренные служители культа, отдыхающие от реальности и молящие о божественной помощи; в Parliament House — лорды и общинники, играющие в политику с душами в качестве своих пешек; в Мэншн-Хаусе лорд-мэр и его ливрейные помощники принимают постановления о часовнях и борделях и думают, как обуздать следующую эпидемию или толпу; в казармах солдаты играют в азартные игры, гуляют и оскверняют воздух; в магазинах портные изгибают позвоночник, водопроводчики вдыхают свинец, ювелиры, часовщики, сапожники, парикмахеры, виноделы спешат удовлетворить запросы дам и джентльменов; на Груб-стрит или Флит-стрит писаки надувают клиентов, громят министерства, бросают вызов королю; В тюрьмах мужчины и женщины умирают от заразы или переходят к более тяжким преступлениям; в доходных домах и подвалах голодные, несчастные и побежденные с жадностью и вечностью умножают себе подобных.

При всем этом и Джонсон, и его биограф любили Лондон. Босуэлл восхищался «свободой и прихотями… и любопытными характерами, огромной толпой, спешкой и суетой дел и развлечений, огромным количеством общественных мест для развлечений, благородными церквями и великолепными зданиями… удовлетворением от осуществления любого плана, который наиболее приятен, не будучи известным или подсмотренным».88-защитная, эротическая анонимность толпы. А Джонсон, наслаждаясь и углубляясь. «полный поток лондонской болтовни», решил этот вопрос одной авторитетной фразой: «Когда человек устает от Лондона, он устает от жизни».89

ГЛАВА XXX. Эпоха Рейнольдса 1756–90

I. МУЗЫКАНТЫ

ЭТА Англия любила великую музыку, но не умела ее создавать.

Музыка ценилась повсеместно. На картине Зоффани «Семьи Коуперов и Горов» мы видим, какую роль играла музыка в культурных домах. Мы слышим о сотнях певцов и исполнителей, которые собрались на концерт в честь памяти Генделя в 1784 году. В газете «Морнинг Кроникл» от 30 декабря 1790 года было объявлено, что в ближайшие месяцы будут проходить «Профессиональные концерты», «Старинные концерты», «Дамские абонементные концерты» для воскресных вечеров, оратории дважды в неделю и шесть симфонических концертов под управлением самого композитора — Йозефа Гайдна;1 Все это соперничало с музыкальным богатством современного Лондона. Как в Венеции создавали хоры из сирот, так и «Благотворительные дети» собора Святого Павла давали ежегодные представления, о которых Гайдн писал: «Ни одна музыка не трогала меня так сильно за всю мою жизнь».2 Концерты и легкие оперы давались в ротонде Ранелаг и в Мэрилебонских садах. Дюжина обществ музыкантов-любителей давала публичные выступления. Пристрастие англичан к музыке было настолько широко известно, что на остров приезжали виртуозы и композиторы — Джеминиани, Моцарт, Гайдн, Иоганн Кристиан Бах; и Бах остался.

После пресыщения Генделя вкус к серьезной опере в Англии угас. Некоторый энтузиазм вернулся, когда Джованни Манцуоли открыл сезон 1764 года партией Эцио; Берни описал его голос как «самое мощное и объемное сопрано, которое звучало на нашей сцене со времен Фаринелли».3 По всей видимости, это был последний триумф итальянской оперы в Англии в том веке. Когда сгорел итальянский оперный театр в Лондоне (1789), Гораций Уолпол радовался и надеялся, что он никогда не будет восстановлен.4

Если сейчас нет выдающихся британских композиторов, то есть два выдающихся историка музыки, чьи работы появились в один и тот же год, 1776-й, — год «Упадка и падения Римской империи» и «Богатства народов», не говоря уже об американской Декларации независимости. Пятитомная «Всеобщая история науки и практики музыки» сэра Джона Хокинса была трудом тщательной учености, и хотя сам он — адвокат и судья — не был музыкантом, его оценки хорошо сохранились в потоке критических мнений. Чарльз Берни был органистом собора Святого Павла и самым востребованным музыкальным учителем в Англии. Его красивое лицо и приятный характер, дополненные его достижениями, снискали ему дружбу Джонсона, Гаррика, Берка, Шеридана, Гиббона и Рейнольдса, который безвозмездно сделал его привлекательный портрет.5 Он путешествовал по Франции, Германии, Австрии и Италии, чтобы получить материалы для своей «Всеобщей истории музыки», и не понаслышке знал о ведущих композиторах, которые были тогда живы. Около 1780 года он сообщил, что «старые музыканты жалуются на экстравагантность молодых, а те — на сухость и неэлегантность старых».6

II. АРХИТЕКТОРЫ

Теперь английские строители предложили живое соревнование между готическим и классическим возрождением. Величие старых соборов, нестареющее великолепие витражей, увитые плющом руины средневековых аббатств в Британии будоражили воображение идеализацией Средневековья и вписывались в развивающуюся романтическую реакцию против классических двустиший, холодных колонн и угнетающих фронтонов. Гораций Уолпол нанял череду второсортных архитекторов, чтобы перестроить свой «Клубничный холм» в Твикенхеме в готическом стиле и орнаменте (1748–73); он отдал годы тщательной работы, чтобы сделать свой дом палладиумом антипалладианского стиля. Год за годом он добавлял комнаты, пока их не стало двадцать две; одна из них, «Галерея», где хранились его художественные коллекции, была длиной пятьдесят шесть футов. Слишком часто он использовал рейки и штукатурку вместо камня; даже первый взгляд обнаруживает хрупкость, простительную во внутренней отделке, но непростительную во внешней структуре. Селвин назвал Клубничный холм «пряничной готикой».7 а другой остроумец подсчитал, что Уолпол пережил три набора зубчатых башен,8 которые пришлось неоднократно реставрировать.

Несмотря на эти эксперименты, Палладио и Витрувий оставались божествами-покровителями английской архитектуры во второй, как и в первой половине XVIII века. Классический дух был усилен раскопками Геркуланума и Помпеи, и распространился благодаря описаниям классических руин в Афинах, Пальмире и Баальбеке. Сэр Уильям Чемберс отстаивал палладианскую точку зрения в своем «Трактате о гражданской архитектуре» (1759) и дополнил ее примером, перестроив Сомерсет-Хаус (1776–86) с огромным фасадом с ренессансными окнами и коринфскими портиками.

Замечательная семья из четырех братьев — Джона, Роберта, Джеймса и Уильяма Адама — вышла из Шотландии и стала доминировать в английской архитектуре в эти полвека. Роберт оставил самое сильное впечатление на свое время. После учебы в Эдинбургском университете он провел три года в Италии, где познакомился с Пиранези и Винкельманом. Заметив, что частные дворцы, воспетые Витрувием, исчезли с римской сцены, и узнав, что один остался относительно целым — дворец Диоклетиана в Спалато (ныне Сплит в Югославии), он отправился в