Вся Робин Хобб в одном томе - Робин Хобб

свою огромную голову на длинной шее. Воцарилась тишина. Затем Хеби произнесла робким детским голосом:

— Она не помнит. Никто из нас. Кроме… меня. Иногда.

— О Хеби! Ты заговорила! — прошептал с гордостью Рапскаль.

Тогда Тинталья подалась вперед, бессловесно взревев, и я ужаснулся, увидев, как Хеби припала к земле и съежилась. Рапскаль снова вытащил свой кинжал из ножен и выскочил вперед, заслонив своего дракона и замахиваясь клинком на Тинталью. Я никогда не видел такого глупого и смелого поступка.

— Рапскаль, нет! — вскричал какой-то Элдерлинг, но тот не остановился. И все же, если Тинталья и заметила этот акт безумного неповиновения, она не придала ему значения. Она переместила свое внимание обратно на меня. Её рев был низким грохотанием, заставившим мои внутренности завибрировать. Гнев и разочарование излились в словах:

— Это знания, которые я должна иметь, но не имею. Я отправляюсь искать их. Не как благодеяние для тебя, человек, а чтобы выжать из Айсфира то, чем ему следовало поделиться с нами давным-давно, вместо того, чтобы насмехаться над нами из-за истории, которую мы не можем знать. Ведь никакой дракон не может помнить случившееся в то время, когда он был в яйце или плавал в обличье змеи, — она отвернулась от нас, не заботясь о том, что при этом движении как люди, так и Элдерлинги вынуждены были рассыпаться в разные стороны, чтобы избежать удара её длинного хвоста. — Я иду пить. Мне нужно Серебро. Когда я напьюсь, я должна быть вычищена. Все подготовьтесь к этому.

— Будет сделано! — крикнул ей вслед Фрон, когда она величественно прошествовала прочь. Он повернулся к своим родителям, его щеки Элдерлинга пылали, насколько это позволяли чешуйки. — Она великолепна! — прокричал он, и согласный радостный рев вторил его эмоциям.

Я не разделял ликования толпы. Сейчас, когда у меня было время сообразить — насколько близко я подошел к смерти, я чувствовал дрожь в животе. И ради чего был риск? Я знал о Служителях не больше, чем раньше. Я мог надеяться, что получил одобрение Тинтальи для любых Скилл-целителей, которых Неттл и Дьютифул могут со временем прислать. Я мог надеться, что Дьютифул заключит союз с людьми, которые время от времени способны влиять на поведение дракона.

Но теперь я знаю, что Айсфир жив. Моя слабая надежда состояла в том, что Тинталья поделится со мной хоть чем-нибудь, что обнаружит. Я предполагал, что между драконами и Служителями существовала давняя вражда. Могли ли Элдерлинги не подозревать о такой вражде? Я сомневался в этом, и все же мы не обнаружили никаких доказательств.

Или обнаружили? Я вспомнил, как Бледная Женщина захватила Аслевджал. Илистор, так её назвал Шут. Заключенный во льдах город Элдерлингов стал её грозной крепостью, отличным местом для наблюдения за войной Внешних Островов против Шести Герцогств, и тем местом, где она могла мучить угодившего в ледяную ловушку дракона и пытаться уничтожить его и весь его род. Она сделала все возможное, чтобы разрушить древний город. Произведения искусства были испорчены или уничтожены, коллекция свитков о Скилл-колоннах оказалась в безнадежном беспорядке… Не говорило ли это о глубоко укоренившейся ненависти? Стремилась ли она разрушить все следы тех людей и остатки их цивилизации?

Я не ждал поддержки от драконов против Служителей. У Айсфира были годы, чтобы отомстить им, имей он такое желание. Я подозревал, что он излил всю свою ярость, когда обрушил ледяной зал Аслевджала и положил конец силам Бледной Женщины. Он предоставил мне убедиться в её смерти и смерти того каменного дракона, которого она выковала с Кебалом Робредом. Возможно, черный дракон не был таким жестоким созданием, каким казалась Тинталья.

— Это не редкость, что самки могут быть гораздо более жестокими, чем самцы.

— Правда? — переспросил Пер, и я обнаружил, что сказал это вслух.

— Правда, — ответил Лант за меня, и я задался вопросом, не вспомнил ли он при этом о покушении своей мачехи на его жизнь. На открытой площади перед нами Рапскаль суетился над Хеби, будто она его любимая собачка, пока Малта, Рейн и Фрон были заняты оживленной беседой, едва ли не походившей на ссору. Меня накрыло волной головокружения.

— Я хотел бы вернуться в наши комнаты, — тихо сказал я и не нашел сил противиться Ланту, взявшему меня под руку. Слабость, которую я чувствовал после произведенного мной исцеления Скилом, вновь охватила меня, и я не понимал — почему. Янтарь и Спарк присоединились к нам, когда я прокладывал путь наверх по ступенькам. Янтарь остановила остальных у двери.

— Я поговорю с вами позже, — объявила она и велела им уйти.

Лант сгрузил меня в кресло, стоявшее у стола. Я услышал, как он тихо прикрыл за собой дверь, и уже опустил голову на скрещенные руки, когда Шут заговорил со мной:

— Ты болен?

Я покачал головой, не поднимая её.

— Я обессилен. Как будто Скилл меня опустошил. Не знаю, почему, — я невольно рассмеялся. — Возможно, все ещё дает о себе знать выпитое прошлой ночью бренди.

Он мягко положил руки мне на плечи и стал их разминать.

— Тинталья выбросила мощный заряд чар. Я был парализован им и боялся ярости, которую она направила на тебя. Так странно чувствовать, но не видеть. Я знаю, она собиралась убить тебя, а я был беспомощен. Однако я слышал тебя. Ты твердо стоял перед этой силой.

— Я держал свои стены. Думал, что скоро умру. Однако мы выудили кусочек информации, Айсфир жив.

Мне нравилось ощущение его рук на своих плечах, но оно слишком напомнило мне о Молли. Я повел плечами, уходя от его прикосновений, и он молча пересел в кресло за столом около меня.

— Ты мог умереть сегодня, — объяснил он и покачал головой. — Не знаю, что бы я делал. Ты едва ли не бросал ей вызов убить себя. Ты хочешь умереть?

— Да, — признался я. И добавил: — Но не сейчас. Не до того, как положу в землю многих других людей. Мне необходимо оружие, Шут. Лучшее оружие убийцы — информация, и много информации, — я вздохнул, — Не знаю, известно ли Айсфиру что-то полезное. Также, как не знаю, поделится ли он этим с Тинтальей, или как мы получим эти сведения, если он это сделает. Шут, я никогда не чувствовал себя таким неподготовленным к заданию.

— То же самое со мной. Но никогда прежде я не ощущал такой решимости довести дело до конца.

Я выпрямился и облокотился одной рукой на стол. Коснулся его руки, затянутой в перчатку

— Ты все ещё сердишься на меня?

— Нет, — затем: — Да.