Обнаженный меч - Джалал Баргушад

- Аллахуакбар, аллахуакбар...95

Главный палач Масрур, устав от своего занятия, услышав печальный зов азана, тревожные звуки барабана и трубы, преобразился, став воплощением смиренности: "О аллах, я - только раб подневольный. Прости мои прегрешения!" Палач, глубоко вздохнув, отер пот со лба. "По приказу халифа Гаруна после утреннего намаза девяносто девять гяуров отправил я к праотцам. Еще сто пятьдесят остается. А я руки уже перетрудил. После полуденного яамаза дел будет еще больше. Головы пятнадцати осужденных надо обложить жуками. Не знаю, какому халифу вздумалось ввести эту омерзительную казнь? Так истязать людей грех".

Один из обреченных со связанными руками уже второй день стонал на кожаной подстилке. Голова его была обложена жуками. Масрур оглянулся на него: "Боже, как же крепка его голова! Со вчерашнего вечера жуки дырявят его череп, а он все еще жив!"

На подстилке постанывали семь хуррамитов. Главный палач только что обложил их головы жуками и обвязал красными платками. Масрур, в ушах которого гудело от звуков азана, грохота барабана и рева трубы, вновь подумал о том свете. "О всевысший, в этот час намаза ты сам видишь, что я ни в чем не виноват. Я только исполняю волю повелителя правоверных, халифа Гаруна ар-Рашида. Это не мой грех. Я боюсь приговора инкир-минкира на том свете. Прости мои прегрешения!" Главный палач нагнулся, схватил за длинную бороду постанывающего старика и тряхнул его: "Ну, как? Вроде бы жуки начинают щекотать тебя? Открой-ка глаза, погляжу, как самочувствие твое?!"

Масрур раскаивался, что дернул старика за бороду во время азана: "Паду к ногам халифа, чтоб работу с жуками поручил другому палачу. Мне даже меч наточить некогда. Иногда и помолиться еле успеваю. Да к тому же палач на то и палач, чтоб рубить головы, а почему я должен возиться с жуками, не понимаю! Хлопотное это дело: перво-наперво надо начисто обрить голову приговоренному, крепко связать ему руки-ноги и уложить на подстилку. А потом начинай, как бродячий змеелов, приступай к жукам, да ухо держи востро... Жуков надо по одному доставать и расставлять на обритой голове. Да поди, попробуй расставить этих бестий на обритой башке! Сначала они скользят, съезжают с головы, норовят расползтись кто куда. Приходится обвязывать голову платком. А уж потом, когда жуки запах мозгов учуят... Хоть я и палач, все же эта казнь омерзительна и меня воротит от нее. То ли дело - дамасский меч. Так срубает головы, что люди даже охнуть не успевают".

У застенков обычно жуткий вид: обезглавленные тела, вышедшие из орбит глаза, оскаленные зубы. Жужжание больших черных мух. И - трупный запах... Палачу все это привычно, и правителю тоже. Правителя по своей натуре где-то сродни палачам.

Пронзительный голос муэдзина, казалось, доносится с того света:

- Спешите совершать благие дела!

Масрур проворчал: "Ладно уж... поспешим... Это надо внушать калифу. Разве он дает помыслить о чем-нибудь добром?!"

Муэдзин призывал людей сторониться недобрых дел:

- Хайя алассалат!

- Хайя алалфалах!96

Масрур бросил свой окровавленный дамасский меч, как нечто ненужное, на плаху, пропитанную кровью, и снова ненавидяще оглядел человеческую бойню. Головы лежали, сваленные в кучу. "Аллах милосердный, ты сам свидетель, что эти бедняги хуррами-ты ничего плохого не сделали мне. Ведь я такой же пленный, как и они. Когда-то люди халифа привели меня из родных мест и продали на невольничьем рынке Сугульабд купцу Фенхасу. Уже который год я варюсь в этом кровавом котле. Я только раб подневольный. Если не буду исполнять повелений халифа Гаруна, мне самому голову отрубят".

Масрур торопливо скинул красный плащ - обличье палача, кое-как натянул другую одежду и совершил омовение. Прошел в молельню... Каким же кротким и человеколюбивым стал главный палач, который только что своим устрашающим видом напоминал грозного дива! Сейчас он превратился в набожного мусульманина, твердящего "Ла илаха илла Аллах"97. Он то привставал, поднимал руки к небу, то опускался на колени, сгибаясь в три погибели, и мясистым лбом касался циновки, пыхтя из-за своей тучности. Не" эти труды были приятны ему. Воздевая большущие, привыкшие орудовать мечом руки над головой, он внятно шептал:

Аллахумма лаббейк,

Лаббейк аллахумма лаббейк,

Ла шарика лака лаббейк,

Иннал-хамда ван-нимата,

Лака валь-мульк, ла шарика лака98...

После намаза Масрур почувствовал большое облегчение. Ов уже считал себя безгрешным и чистым, как новорожденный. Ему казалось, это аллах простил ему все прегрешения. Твердя "Аллахумма лаббейк", он прикасался толстыми губами к молитвенным четкам и мохуру...

Масрур обвязал свою свежеобритую большую голову красным платком, облачился в красное одеянье, и, наточив меч, взялся за рукоять и примерился: "Бисмиллах!" Умиление и кротость, только что наполнявшие сердце палача, мгновенно улетучились. Он превратился в дикого тигра. Закатав рукава и штанины, обнажил мускулистые руки и крепкие ноги, встал на свое место у "багровой от крови плахи. Обнаженный дамасский меч сверкал над его головой, ждал очередную жертву. На лице палача играли желваки, зубы крепко сжались. Молитва, которую совсем недавно читал Масрур, была начисто позабыта.

Голова билалабадца Салмана ибн Микея валялась у его ног. Горбатому Мирзе не удалось освободить Салмана. Соглядатаи халифа, узнав его, бросили в лапы палача. Масрур злобно смотрел на голову: "Эх, положить бы мне на эту плаху голову нечестивца Джавидана, Шахракова сына. Тогда б я успокоился. Может, тогда халиф на радостях пожалел и меня, отпустил бы на волю: "Иди, Масрур, тебя ждут в родном краю". Только бы дождаться того дня!"

Звон кандалов вернул палача к действительности. Он, опомнившись, обратился к небесам:

- Аллах милосердный, дай силу рукам моим!

Главный палач расставил ноги на подстилке и напрягся, держа меч наготове: "Такие дела. Поглядим, какого нечестивца теперь притащат халифские фарраши".

Семеро фаррашей, вооруженных копьями, втолкнули в застенок главного визиря Гаджи Джафара ибн Яхья. Один из них пошутил с Масруром:

- Эй, одноглазый, где ты? Почему не встречаешь гостя? Масрур осклабился и с неуклюжей игривостью притворился семиглавым дивом.

- О, Гаджи Джафар, добро пожаловать! На днях тремстам твоим стражникам головы отрубил. Не шелохнулись даже, очень смирные ребята были. Ну, а ты как?

Фарраши хотели повалить Гаджи Джафара на плаху. Главный визирь возмутился:

- Прочь!

Главный визирь так резко и повелительно произнес это, что палач растерянно заморгал и опустил руки.

- Аллахуакбар! Аллахуакбар! - повторял он, глядя то на главного визиря, у которого руки были связаны, то на фаррашей. Старший из них сказал:

- Умереть-то он умрет. Но, Масрур, пока не спеши, пусть этот красный дьявол как следует осмотрится у тебя!

Главный визирь Гаджи Джафар невозмутимо молчал, словно бросая вызов палачу и фаррашам, и молча разглядывал сваленные в комнате палача тела. На них копошились мухи и мошкара.

Наконец, главный палач взял с плахи красный платок, усмехнулся и приблизился к Гаджи Джафару:

- Пригни-ка свою длинную шею!

Попытался завязать глаза главному визирю.

- Прочь!

Главный визирь вновь прикрикнул на Масрура и кандалами выбил меч из его рук. Меч со звоном упал к ногам главного визиря. Гаджи Джафар пригрозил Масруру:

- Глупец! Как ты смеешь завязывать мне глаза?! Я прикажу выколоть тебе глаза! Прикажу вместо вола впрячь тебя в мельничные жернова! Ну, погоди! Никто не имеет права поднять на меня меч! Сам халиф Гарун ар-Рашид дал мне охранную грамоту с печатью. Я умру своей смертью, меня меч не возьмет! Ведите меня к халифу!

- А почему эту бумагу не показал в тюрьме?

За главного визиря ответил один из фаррашей:

- Он в тюрьме не сидел. Мы визиря привели сюда прямо из его покоев. Так было приказано. Он сидел в своих покоях под домашним арестом.

Масрур, побледнев, произнес:

- Астафуруллах!99

И главный палач, и фарраши призадумались. Их настороженные взгляды встретились: "Может, тут какая-то путаница?!" "Все может быть..." Масрур, подняв меч с пола, отложил его в сторону и сказал:

- Братцы, тут всякая ошибка возможна. Отведите уважаемого главного визиря к повелителю правоверных. Как прикажет, так и поступим.

Опоясанный мечом халиф Гарун ар-Рашид величаво восседал на золотом троне. Лицо и глаза его словно бы яд источали. "Золотые" и "серебряные" люди со сложенными на груди руками стояли справа и слева от него. Все внимание было обращено на халифа. Полководец Абдулла для подавления хуррамитских восстаний, вспыхивающих повсюду, просил пополнить войско. У арабов есть поговорка: "Ложь, способствующая миру, лучше, чем правда, порождающая раздор!" На совете никто не предложил халифу прекратить истребление людей. Напротив, придворные в один голос советовали послать войско в Базз.