Однажды на краю времени (сборник) - Майкл Суэнвик

На какое-то время все замолчали. А потом Донна поняла, что сейчас ей выпал идеальный момент выяснить, что же так гложет Расса. Если спросить осторожно, если вопрос попадет в точку, если ей просто повезет, он может рассказать все. Она откашлялась:

– Расс? А чего хочешь ты?

Тот ответил мрачным, почти бесцветным голосом:

– Я бы хотел никогда не рождаться.

Она повернулась спросить почему, а его уже не было.

– Эй, а куда Расс подевался?

Пигги странно посмотрел на нее:

– Кто такой Расс?

Дорога обратно была долгой. Они несли с собой обломок деревянных перил, и время от времени Пигги спрашивал:

– Эй, разве я не классно придумал? Из этого прекрасная лестница получится.

– Да, замечательная, – отвечала Донна, потому что он начинал беситься, если она молчала. Когда она плакала, он тоже бесился, но с этим Донна ничего не могла поделать и даже не могла объяснить, почему плачет, так как из всех ее друзей, знакомых, учителей и даже родителей, из всех людей во всем мире только она помнила о том, что Расс когда-то существовал.

И самое ужасное, что в ее памяти от него почти ничего не осталось: лишь томительное ощущение желания и разочарования, так Донна себя чувствовала рядом с Рассом.

Она забыла даже то, как выглядит его лицо.

– Хочешь пойти первой? – спросил Пигги.

– Нет. Иначе ты будешь пялиться на мою задницу всю дорогу наверх.

Пигги зарделся, без Расса ему было не перед кем выделываться, и он стал совершенно другим, тихим и совсем не грубым. Даже не ругался.

Но это не помогало. Донна просто стояла рядом и понимала его полностью, не хотела, но знала, что его бравада – следствие неуверенности и желания, что каждую ночь он мастурбирует и ненавидит себя за это, что презирает своих родителей и одновременно напрасно жаждет малейшего знака любви с их стороны. И из-за всего этого и кое-чего еще Пигги не мог обращаться с Донной иначе.

Она прекрасно понимала ситуацию.

«Господи, – молилась она, – пусть, когда мы достигнем вершины, эта способность исчезнет. А если нет, пожалуйста, сделай так, чтобы не было так больно, чтобы знание так не ранило, чтобы под невинными словами не скрывались ужасные секреты».

Они несли свою деревянную ношу наверх, возвращаясь обратно в мир.

Яйцо грифона

Луна? Яйцо грифона, и она –Взгляни – округла тоже и бледна.В яйце таится завтрашняя ночь.Мальчишки крик восторга превозмочьНе в силах будут, – слышишь их толпу? –Когда грифон проклюнет скорлупу,Расправит крылья, небо заслонит,Но девочек он в бегство обратит:Испуганные, прячутся, дрожат,Мальчишкам смех – а девочки визжат[14].

Солнце осветило горы. Гюнтер Уэйл вскинул руку в приветствии и, когда яркий свет ударил в лицо, сощурился на тот короткий миг, который понадобился щитку-визору его шлема, чтобы поляризоваться. Уэйл вез топливные стержни в промышленный парк кратера Чаттерджи. Реактор В кратера Чаттерджи за сорок часов перед восходом вошел в критический режим, угробив пятнадцать дистанционников и микроволновое реле и ударной волной повредив все производства парка. К счастью, система предусматривала вероятность аварии. К тому времени как над хребтом Ретика[15] взошло солнце, новый реактор был собран и готов к подключению.

Гюнтер привычно вел машину, машинально отмечая расстояние от Бутстрэпа по количеству мусора, наваленного вдоль шоссе Моря Паров. Вблизи города обломки механизмов и поврежденных автосборщиков свозили в открытые вакууму склады в надежде на дальнейшую утилизацию. Десятью километрами дальше взорвался герметичный грузовик, и обломки металла разбросало по округе вместе с похожими на гигантских червей ручейками изолирующей пены. С двадцать пятого километра плохо профилированная дорога обозначалась в основном разбитыми фарами и упаковочной тарой на обочинах.

За сороковым километром дорога становилась чистой: прямая ровная полоса в пыли. Не слушая голосов в затылке: дорожной болтовни и автоматических предупреждений службы безопасности движения, которые грузовик ежеминутно скармливал его чипу, – Гюнтер развернул на приборной панели топографическую карту.

Примерно здесь.

Он свернул с шоссе Моря Паров и покатил напрямик по нетронутой целине.

– Вы отклонились от предписанного маршрута, – сообщил грузовик. – Отклонения от маршрута допускаются только с заверенного разрешения вашего диспетчера.

– Ну еще бы! – Голос Гюнтера гулко прозвучал в шлеме – единственный живой звук в гомоне призрачных голосов. Он не герметизировал кабину, но изолирующие слои скафандра заглушали даже рокот машины. – Мы-то с тобой прекрасно знаем, что пока я более или менее выдерживаю расписание, Бет Гамильтон не волнует, куда меня занесло по дороге.

– Вы превысили лингвистические способности данной системы.

– Ничего, не смущайся.

Ловким движением он скрутил провода и вырубил радиоустановку кабины. Голоса в затылке мгновенно смолкли. Теперь Гюнтер был совсем один.

– Вы обещали, что больше это не повторится. – Слова, переданные прямо на его трансчип, прозвучали гулко и низко, как глас самого Господа. – Полиция «Поколения-Пять» требует, чтобы все водители поддерживали постоянную радио…

– Не хнычь. Тебе не идет.

– Вы превысили лингвистические способности…

– Да заткнись ты!

Гюнтер провел пальцем по карте, прослеживая курс, проложенный им прошлой ночью. Тридцать километров по девственным просторам, где не проходил до сих пор ни человек, ни механизм, а потом на север на Марчисонское шоссе. Если повезет, он даже прибудет в Чаттерджи раньше срока.

Гюнтер углублялся в лунную равнину. По обе стороны кабины проплывали скалы. Впереди неприступной стеной высились горы. Если не считать протянувшихся позади отпечатков протекторов, от горизонта до горизонта – никаких следов человеческого присутствия. И полная тишина.

Гюнтер жил ради таких минут. Вступить в нетронутую чистоту пустыни, испытать величие бытия, когда кажется: все, что видишь, – звезды, равнины, кратеры и все остальное – заключено внутри тебя. Городские виды Бутстрэпа таяли, как сон, как далекий остров на мягко волнующейся глади каменного моря. «Никто уже не станет здесь первым, – думал он. – Только я».

В памяти всплыла картинка из детства. Был сочельник, и он с родителями ехал на машине к рождественской мессе. В полном безветрии густо валил снег, дороги Дюссельдорфа скрылись под чистым белым покрывалом. Машину вел отец, а сам он перегнулся через спинку переднего сиденья и зачарованно смотрел на замерший преобразившийся мир. И было совсем тихо.

Он ощутил святое прикосновение одиночества.

Грузовик плыл по переливам серого моря, под слоем пыли мерещились все цвета радуги. Солнце стояло у Гюнтера за плечом, а когда он развернул переднюю ось, объезжая булыжник, тень грузовика повернулась и протянулась в бесконечность. Гюнтер углубился в себя, зачарованный суровой красотой этих мест.

Повинуясь мысли, его ПК вывел на чип музыку. Вселенную наполнила «Stormy Weather».

Гюнтер спускался по длинному, почти неощутимому уклону, когда панель управления сдохла у него под руками. Грузовик отключил питание и остановился.

– Черт тебя возьми, проклятая колымага! – рявкнул Гюнтер. – Что теперь?

– Местность впереди непроходима.

Гюнтер врезал кулаком по панели, так что карта заплясала. Впереди все было полого и гладко, если эта местность когда-то и проявляла склонность к мятежу, взрыв в районе Моря Дождей укротил ее в незапамятные времена. Трусливая железяка! Гюнтер пинком открыл дверцу и спустился из кабины.

Грузовик застрял перед провалом, который змеился поперек проложенного Гюнтером курса, и больше всего напоминал русло пересохшего ручья. Гюнтер подошел к краю. Пятнадцать метров в ширину и не больше трех в самом глубоком месте. Пролом слишком мелкий, чтобы его отметили на топографической схеме. Гюнтер вернулся в кабину и бесшумно закрыл за собой дверь.

– Слушай. Склоны не такие уж крутые. Я сто раз проезжал в местечках похуже. Мы просто проберемся потихоньку, осторожненько, идет?

– Местность впереди непроходима. Прошу вернуться на ранее проложенный маршрут.

Теперь зазвучал Вагнер. «Тангейзер». Гюнтер отключил его нетерпеливым движением мысли.

– Ты же, черт побери, способен к активному поиску решений, почему бы тебе не прислушаться к голосу разума? – Он сердито пожевал губу и тряхнул головой. – Если возвращаться, мы сильно выбьемся из расписания. Наверняка эта борозда через сотню-другую метров сойдет на нет. Давай-ка проедем вдоль нее до этого места, а потом свернем на Марчисонское. И будем в парке вовремя.

Три часа спустя Гюнтер наконец выбрался на Марчисонское шоссе. К тому времени он взмок и пропах потом, плечи ныли от напряжения.