Однажды на краю времени (сборник) - Майкл Суэнвик

– Эй, гляньте, чего я выискал! – завопил Пигги. – Тут лестница!

Они подошли к нему и встали на вершине железной лестницы, довольно обыденной на вид. Та зигзагом уходила вниз по склону утеса к бесконечно далекому и несуществующему Дну, постепенно растворяясь в дымчатой синеве. Тихо, как будто удивившись собственной находке, Пигги сказал:

– А как вы думаете, что там, внизу?

– Есть только один способ это узнать, правда? – ответил Расс.

Он пошел первым, за ним Пигги, а последней – Донна, ступеньки глухо позвякивали под их ногами. Камни покрывали неразборчивые граффити, выцветшие от времени и непогоды. Желтые, черные и красные буквы, нанесенные краской из баллончика. Железное ограждение покрывали выжженные или процарапанные то ли ножом, то ли гвоздем слова, стрелки и треугольники: «JURGEN BIN SCHEISSKOPF», «МОТЛИ КРЮ», «СМЕРТЬ САТАНЕ», «ИМПЕРИАЛИСТИЧЕСКАЯ АМЕРИКА». Уже через семнадцать ступенек пришел черед первой площадки. Ее покрывал толстый слой коричневых бутылочных осколков, кусков раскрошившегося бетона, сигаретных окурков и влажного, расплывшегося картона. Лестница повернула на сто восемьдесят градусов, и подростки пошли дальше.

– Вы когда-нибудь фугу ели? – спросил Пигги и, не став дожидаться ответа, сразу продолжил: – Это японский ядовитый иглобрюх. Его надо готовить очень осторожно – у них там повара даже сдают специальные экзамены по приготовлению такой рыбы, и все равно от нее умирают несколько человек в год. Считается, что это большой деликатес.

– Не может что-то быть настолько вкусным, – заметил Расс.

– Дело не во вкусе, – с энтузиазмом пустился в объяснения Пигги. – А в яде. Понимаешь, если все правильно приготовить, то в сасими остается небольшое количество яда и ты получаешь пороговую дозу. Губы и кончики пальцев холодеют. Немеют. Вот так ты понимаешь, что тебе продали настоящую рыбу-фугу. И вот так ты понимаешь, что прямо сейчас стоишь на грани между жизнью и смертью.

– Я уже на грани, – ответил Расс и, казалось, сильно удивился, когда Пигги засмеялся.

В небе плыла полная луна, бледная, как ледяной диск, тающий в голубой воде. Она прыгала вслед за ребятами, а они спускались, пинали пустые бутылки в пенопластовых обертках, давили пачки из-под «Мальборо» или с хрустом раскалывали свечи зажигания. На одной из площадок нашли погнутую тележку из магазина, и Пигги, поднапрягшись, перекинул ее через перила. Он понаблюдал за тем, как та падает, и заметил:

– Там, наверное, до фига всякого мусора.

Вокруг слегка пахнуло мочой.

– Внизу будет лучше, – сказал Расс. – Мы почти у самой вершины, сюда люди часто спускаются выпить после работы.

Он пошел дальше. Далеко в стороне из промышленной трубы извергался коричневый поток, изливался в пространство, расширяясь, а потом медленно распадался, превращаясь в туман всех цветов радуги, – чары расстояния создавали из него красоту.

– И как далеко мы собираемся идти? – спросила Донна, предчувствуя недоброе.

– Не трусь, сестренка, – захихикал Пигги. Расс промолчал.

Чем ниже они спускались, тем затрапезней становилась лестница и тем опаснее. В ограждении зияли дыры. Там, где отвалилась краска, болты, крепившие ступени к скале, напоминали ржавые шишки размером с грецкий орех.

Сумчатые животные с игольчатыми когтями угрожающе чирикали из ниш в скале, когда ребята проходили мимо. Пучки травы и беловато-серой горечавки росли в трещинах, заполненных лессовой породой.

Шли часы. У Донны все сильнее болели ступни, икры и поясница, но жаловаться ей не хотелось. Постепенно она перестала смотреть вниз, через перила, и вверх, в небо, и вместо этого уставилась себе под ноги – ступени мелькали перед глазами – и одной рукой шлепала по перилам, иногда судорожно за них хватаясь. Донна чувствовала себя потной и несчастной.

Дома ее ждал незаконченный доклад о Трехдневном инциденте в марте 1810 года, когда французские оккупационные войска по приказу самого Наполеона палили из пушек через Край в пустоту. Они хотели создать ливневые шторма невиданной силы и тем самым уничтожить своих противников, но подняли лишь легкую пороховую дымку. Самая большая неудача в истории, связанная с контролем климата. И этот спуск такой же бесполезный, подумала Донна, бесконечное и утомительное упражнение без всякого результата. Как и вся ее жизнь, впрочем. Каждый раз, когда отца переводили на новое место, она давала себе слово измениться, любой ценой стать другим человеком… даже если – нет, в особенности если – это значило, что придется изображать кого-то, кем она не была. В прошлом году, когда они жили в Германии, Донна поехала покататься с местным ухажером в его «альфа-ромео» и не стала удовлетворять парня руками, а взяла в рот. Тогда она подумала, что вот теперь все изменится. Но нет.

Ничего не изменилось.

– Осторожнее! – крикнул Расс. – Впереди ступенек не хватает! – Он прыгнул, и площадка загудела под его кроссовками, как гонг. А потом еще раз, когда за Рассом последовал Пигги.

Донна засомневалась. Там не было пяти ступенек, зиял двадцатифутовый пролет. В этом месте утес выдавался вперед, и если она поскользнется, то может вообще рухнуть в пропасть.

Донна почувствовала, как куда-то в сторону уходит каменная стена, и неожиданно поняла, что с миром ее сейчас связывает лишь крошечный клочок материи, на котором едва помещаются подошвы. Небо обернулось вокруг девушки, простираясь в беспредельность, бездонную и абсолютную. Донна могла сейчас раскинуть руки и прыгнуть в вечность. «Интересно, что со мной тогда будет? – подумала она. – Я умру от жажды и голода или падение будет настолько быстрым, что мне просто не хватит кислорода и я задохнусь в воздушном океане?»

– Давай, Донна! – крикнул ей Пигги. – Не трусь!

– Расс… – Голос у нее задрожал.

Но тот даже не взглянул на Донну. Он, нахмурившись, смотрел вниз и в нетерпении ждал, когда же они смогут продолжить путь, обронив:

– Не дави на леди. Мы можем и без нее пойти.

Донна чуть не задохнулась от злости, боли и отчаяния. Она набрала полную грудь воздуха и прыгнула, почувствовав, как замерло сердце. Небо и камень пронеслись над головой. На мгновение она ощутила, как парит, падает, что все пропало и смерть уже рядом. А потом Донна с размаху приземлилась на площадку. Больно было адски, и поначалу она даже подумала, что растянула лодыжку. Пигги схватил ее за плечи и костяшками пальцев потер по голове:

– Я знал, что ты справишься, плакса.

Донна отпихнула его руку:

– Ладно, умник. Как, по-твоему, мы обратно вернемся?

Пигги сразу прекратил улыбаться. Открыл рот, закрыл. Со страхом дернул головой вверх. Через провал мог легко перепрыгнуть только акробат и, ухватившись за ступеньку, подняться наверх.

– Я… В смысле…

– Да не беспокойтесь вы, – нетерпеливо сказал Расс. – Что-нибудь придумаем.

Он снова двинулся вниз.

Донна поняла, что Расс ведет себя странно и шагает по лестнице как одержимый. Один раз он принес в школу револьвер отца и с гордостью всем заявил, что утром перед завтраком играл в «русскую рулетку». Три раза.

Сейчас у него был такой же сумасшедший взгляд, и Донна не имела ни малейшего понятия, как ему помочь.

Расс шел как автомат, безмолвно, неутомимо, не ускоряясь, но и не замедляясь. Донна следовала за ним, храня тревожное молчание, а Пигги суетливо носился между ними, словно собачонка, и тараторил. Донну поразило, насколько уместной, если не откровенно аллегоричной была эта сцена: они идут вдвоем, как обычно вместе и одновременно порознь, а между ними сплошной шум. Когда солнце скрылось за утесом, а полуденная жара спала, Донна все еще думала о расстоянии, которое разделяло ее и Расса, и о тишине.

Лестница теперь стала кирпичной, с прожилками цементной кладки и маленькими опорами, вбитыми в камень. На одной из площадок кучей лежали хвостики от вишен и косточки, а ограждение было полностью белым от птичьего помета. Пигги перегнулся через перила и сказал:

– О, а я чаек вижу. Летают там.

– Где? – Расс тоже склонился над перилами и презрительно процедил: – Голуби это. Газзоди их выпускали, стреляли по ним из винтовок.

Когда Пигги снова пошел за Рассом, Донна неожиданно поймала его взгляд: влажный и жалкий от беспомощности и отчаяния. На ее памяти он так испугался лишь раз, несколько месяцев назад, когда она зашла к нему домой по дороге в школу, сразу после убийства эмира.

Окна в гостиной были занавешены, и после утреннего солнца комната казалась неестественно мрачной. Голубой свет от телевизора мерцал на полках с почти растворившимися во мраке керамическими фигурками: дрезденскими молочницами, фарфоровыми китайцами из Шантильи, мейссеновскими мопсами с золотой цепочкой в зубах, одной на всех, и обнаженными дельфтскими нимфами, застывшими в танце.

Мать Пигги сидела в мятом халате, со взъерошенными волосами и смотрела трансляцию с похорон. В одной руке она держала чашку маслянистого на вид кофе. Донна удивилась, увидев женщину так рано. Ходили слухи, что у нее проблемы с алкоголем и что даже по стандартам жены военного характер она имеет чересчур буйный.