Князь оборотней - Илона Волынская

— По-моему, она несколько увлеклась, — критически высказался насчет Хозяйки Солнца Хакмар.

Раздался грозный гул, и новая волна выкатилась из-за стволов. Плещущая у холма вода издевательски облизала подошвы Хакмаровых торбазов.

— Эй, я ничего обидного не имел в виду! — глядя на золотистый край неба, испуганно завопил Хакмар.

— Это разве увлеклась… — снисходительно обронил Донгар. — Вон, хоть Белую старуху возьми… Как перхоть из волос своих чешет, пока пургу смертную не начешет — не успокоится! А с другой стороны — что ж ей, с перхотью ходить?

— Яичным желтком волосы мазать не пробовала? — сдавленно пробормотал Хакмар. — Говорят, помогает.

— Она не может, — очень серьезно сообщил Донгар. — Яйца — они летом. А старуха — зимой. У тебя лицо странное, Хакмар. Ты, однако, не заболел — может, съел чего не то?

— Вряд ли меня от этого тошнит. Если вспомнить, когда мы ели в последний раз, — нервно сглотнул Хакмар.

Медведь звучно цыкнул зубом и выразительно покосился — заяц немедленно шмыгнул Аякчан за спину.

— Даже не думай, — предостерегающе сказала Аякчан.

Донгар звучно шлепнул себя ладонью по лбу и кинулся к своему мешку:

— Я ж лепешек у Канды натаскал — черствых, однако, и мясо он под запором держит, но…

— Донгар, ты самый великий шаман на свете! Ну и в темноте, конечно, — вскричал Хакмар. — Даже если нас теперь затопит — плевать! Хоть будет чем плевать, — вгрызаясь в лепешку, пробубнил он.

— Если что — я возьму зайца и полечу, а вы за Хадамаху ухватитесь и поплывете. — Аякчан изо всех сил старалась изобразить невозмутимую жрицу, но нервно щиплющие лепешку пальцы выдавали ее волнение. — Медведи отлично плавают.

Медведь негромко рыкнул: хорошо ей рассуждать, она птичкой на ветке передохнуть может, а ему как? Неизвестно, далеко ли теперь талая вода тянется. Аякчан его рыка не поняла, еще и нахваливать принялась:

— Видите, он даже предусмотрительно обратно не превращается. Так и сидит — медведь медведем!

Хакмар окинул медведя задумчивым взглядом и сообщил:

— Я так думаю, обратно он не превращается по причине очередной великой потери — я имею в виду штаны!

Физиономия у Аякчан вытянулась.

— Неужели нет никакого способа превращаться, а штаны не рвать? — раздраженно спросила она.

Медведь только раздраженно рыкнул. Умная больно! Вопрос «Как превращаться и не рвать штаны?» — это, можно сказать, основной вопрос, над которым размышляли все мудрецы племени Мапа от Зари Времен до наших Дней! Наравне с вопросом — в чем смысл человеческой жизни (ответ: чтобы человека съесть — был отметен как жестокий, а также жесткий и не шибко вкусный еще на той самой Заре Времен).

— А запасных у тебя нет? — продолжала приставать Аякчан.

Морда медведя стала укоризненной: что, непонятно? Это и были запасные!

— Между прочим, мой запас Голубого огня может на что-то серьезное понадобиться, а новый взять негде! — недовольно напомнила Аякчан — свела вместе ладони… полыхнуло-пыхнуло, и она протянула медведю новые штаны. Из Огненного шелка!

— Отвернись! — прикрываясь штанами, буркнул Хадамаха.

— Было бы на что смотреть! — фыркнула Аякчан и отвернулась, гордо задрав нос.

Хадамаха обиженно засопел — вот непонятно почему, а все равно обидно!

— Если вода поднимется, на дерево полезем! — кивая на торчащую наверху холма сосну, буркнул он. — Лазают медведи гораздо лучше, чем плавают… с двумя ездоками на спине! — Он втиснулся в Аякчановы штаны и горестно засопел. Жрицы с глупых баб за свой Огненный шелк деньгу дерут, а вот только название, что одежка! В штанах из ровдуги можно хоть по снегу валяться, хоть в колючий куст задом сесть, а в спроворенной Аякчан тряпочке у Хадамахи немедленно намок весь низ до колен, а стоило прислониться к сосне, на заду тоже расплылось мокрое пятно. Мысль о колючем кустарнике внушала ужас. Счастье, что во время бегства по Великой реке Хакмар умудрился сохранить доверенные ему куртку и торбаза. За что честь ему и всяческая хвала! Хадамаха умостил свою старую куртку на сырой земле, бережно пристроил на ней себя в проклятых штанах — Эрлик, все равно холодно! Заботливо выставил торбаза на просушку и потребовал: — Рассказывай, как узнал про новый храм Рыжего огня и что тут твой папаша обретается.

— Не узнал — понял просто! — Донгар усмехнулся. — Это ты у нас узнаешь. Туда нос любопытный медвежий сунешь — одно узнаешь, сюда сунешь — другое узнаешь, сложишь в кучку, подумаешь, и все, что тебе надо, знаешь — как тогда с Советником. А я не знаю ничего, я так, понимаю…

— В смысле тебе духи рассказывают? — неуверенно переспросил Хадамаха. Не знал он, чего там Донгар понял, а он так ничего и не понял!

Донгар только головой помотал, так что куцая его косица заскакала по плечам:

— Не-е, духи рассказывают — это тоже знаешь. А я просто понял. Мы разошлись тогда, ну, как из подземелий Советника выбрались… — Донгар засмущался, точно напоминал о грустном, что никто вспоминать не хотел, или даже… неприличном. И глаза от Хадамахи отвел.

Хадамаха вдруг почувствовал, что вспоминать об их решении разойтись — да, его была идея, но решение-то общее! — ему тоже неприятно. То, что тогда казалось единственно верным, сейчас, когда они вчетвером сидят на холме (умгум, ждут у созданного Донгаром моря погоды!), стало страшной глупостью. И каждая кулева зараза помнит, что это он предложил!

— Я сразу понял, куда идти надо! Советник хотел новый храм Рыжего огня строить — значит, место рождения Рыжего огня уже нашли. Понятно же, что там теперь Буровая стоит! А кто мог ту Буровую поставить? Понятно же, кто первое место рождения нашел, тот и второе отыщет — значит, тут мой отец! Духа облака позвал — и сюда! Гляжу — и правда, вот она, Буровая! С отцом, правда, похуже… — помрачнел Донгар. — Почти не выходит оттуда, вот только к Канде пришел. Не зря я в ученики напросился.

— Я даже не подумал, что новый храм существует. И что он кому-то понадобится, кроме Советника, — насупился Хадамаха. — Не подумал — а должен был!

— Это потому, что ты не знал, однако! — утешил его Донгар. — А теперь ты шел своим путем, шел — и все узнал! И что Снежная Королева здешний храм к рукам прибрать хочет…

— Погоди, про Снежную Королеву я тебе не рассказывал — я только им успел! — Хадамаха кивнул на Хакмара с Аякчан. — Или про нее ты тоже просто понял?

— Не-е, про нее мне как раз духи рассказали. И что вы скоро заявитесь — тоже, — разулыбался Донгар.

Хадамаха невольно огляделся по сторонам. Оч-чень приятно знать, что вокруг тебя могут крутиться подосланные каким-нибудь шаманом духи, а ты о том и знать не будешь! Подглядят, подслушают — и все хозяину доложат! Надо прекращать разговаривать вообще, навсегда.

— Да ладно вам, однако… — легкомысленно отмахнулся Донгар. — Хотите, я амулеты сделаю — ни один шаманский дух к вам близко не сунется.

— Да! — дружно заорали все трое.

Гляди ты! На вид одним ударом лапы перешибешь, морда как есть дурная, а и впрямь — понимает!

— Донгар, а вот ты сказал, Хадамаха — узнает, ты — понимаешь… А я что делаю — узнаю или понимаю? — вдруг заинтересовался Хакмар.

— Ты — делаешь, однако, — сказал Донгар и, видя, что его не понимают (умгум, это ж он тут — шибко понимающий!), принялся водить руками, явно мучаясь тем, что для объяснения таких простых вещей еще нужны слова. — Ты ж мастер! Вот пока ты не придешь — нет ничего, а ты появился — и что-то появилось, чего раньше не было…

— Я — создаю? — тихо переспросил Хакмар.

Обрадованный Донгар неистово закивал.

— Ай-ой, оно самое! Я — понимаю, Хадамаха — знает, ты — создаешь, Аякчан… — он опасливо покосился на девушку и отсел подальше. — Ломает, однако… Разрушает, во!

— Кто? Я? — Аякчан аж в воздух подлетела. — Да я… Храм Голубого огня создала — забыли?

— Не в этой жизни, — отрезал Хадамаха и примирительно добавил: — В смысле, в предыдущей…

— Сколько ты всего разгромила — напомнить? — ехидно протянул Хакмар. — От Сюр-Гудского храма начиная… и боюсь, шаманской лавкой это не закончится! — он вдруг помрачнел. — Положено тебе разрушать — вот ты и разрушаешь. Мне положено создавать, а я, вместо того чтобы в мастерской сидеть, по лесам бегаю и мечом размахиваю.

— Вот я и говорю — неправильно Калтащ вас сюда притащила, — нахохлился Донгар. — Вместе мы — сила, однако! Только все равно неправильно. Общее дело делаем, каждый свое дело не делает. Общей жизнью живем — своей не живем. Так и дружба любая пропасть может, если для того, чтобы общее сделать, каждому от того, что он сам есть, отказаться надо. Не должна была трогать вас Калтащ. Сам бы я справился.

— Эй, черный! Тут, между прочим, моя земля, мое племя дичь бьет да рыбу ловит, мои родители живут! — насупился Хадамаха.