Тренер Култи - Мариана Запата

– возможно, слишком уж мрачно. И определенно очень неловко. Где-то за спиной раздался возглас Дженни, которой забили гол.

Култи не отвел взгляд, и я тоже. Так…

Пи Джей с тренером отошли в сторону. Ворота были свободны. Я оглянулась на Култи, но он не ушел. Уж не знаю, что взбрело мне в голову, но я вспомнила вчерашние промахи, а в следующий момент уже пинала ему мяч.

Если он и удивился, то ничем этого не показал. Когда болотные глаза вновь встретились с моими, я легко кивнула в сторону ворот. Молчаливое «ни в чем себе не отказывай».

Вратарь из меня так себе. Во мне нет того бесстрашия, которое требовалось, чтобы отбивать несущиеся в лицо мячи. Так что блокировать я не собиралась, еще чего. Мне совершенно не хотелось вставать между ведущим бомбардиром последних лет и сеткой.

Когда я, развернувшись, пошла к воротам, мимо промчалась белая тень. Она легко влетела в сетку, и я заметила, как переглянулись тренер с Пи Джей, осознав, кто именно пробил мяч. Но они не пошли за ним и ничего не сказали, поэтому я достала мяч из ворот и бросила его Култи, а потом отошла, чтобы не попасть под удар.

Впервые за долгое время – по крайней мере, в последние годы – он не подвел меня. Мяч взмыл в жаркий весеннелетний воздух и врезался в сетку. Я не улыбнулась и никак не отреагировала – просто продолжила подавать ему мяч, а он продолжил бить по воротам.

Мы повторили четыре раза. Всего-то.

Но это было так… я не могла подобрать описание. «Красиво»? Как-то тупо. «Ностальгически»? Попросту странно. Но видеть его своими глазами просто невероятно. За этим человеком я сотни раз наблюдала по телевизору, а теперь он играл всего в паре шагов от меня. Да, точно невероятно, и это еще мягко сказано.

Но я тысячи раз подавала мячи другим людям; то, что сейчас моим партнером оказался Райнер Култи, ничего не значило. Скорее, напоминало о детях в молодежных лагерях, которые радовались успехам. Конечно, Култи не улыбался и не благодарил за помощь, но я позволила себе насладиться моментом. Всего на секунду, но приняла как данность тот факт, что передавала мяч хренову Королю Райнеру Култи.

А потом посмотрела на Пи Джей и спросила, не хочет ли она потренироваться со мной еще.

– Знаешь, я думала, посещаемость будет как-то получше, – заметила Дженни, встав рядом.

Окинув грустным взглядом трибуны поля, где мы обычно тренировались, я была вынуждена согласиться. В отличие от трибун университетской команды, обычно набитых битком, несмотря на рабочий день, на нашей стороне сидело ровно тридцать человек. Суммарно.

Понятно, что для предсезонки это нормально, но, учитывая, как все носились с немцем, появление которого якобы должно помочь с публичностью, мы все ожидали большего.

– Да уж, понимаю, о чем ты, – ответила я. Пока на все игры приходило довольно мало болельщиков, и сильнее удручало только то, что треть из них щеголяла в футболках с именем Култи. Подозреваю, они даже не обращали внимания на игру, а вместо этого смотрели исключительно на шатена, который весь матч сидел на солнцепеке, следил за нами, но ни разу не произнес даже своего ободряющего: «И это ты называешь пасом?» Он комментировал наши действия на тренировках, но во время предсезонных игр пока не внес ни единого предложения. Ну и ладно.

– Кстати, я слышала, что на сайте пишут только про игры, которые идут в зачет, а время предсезонных матчей не вывешивается. О них знают только владельцы абонемента и друзья и родственники команды, – сказала Женевьева, которая сидела по другую сторону от меня и до этого не участвовала в разговоре.

Так, а это уже интересно.

– Серьезно? – спросили мы с Дженни в унисон.

Женевьева кивнула.

– Да. Мне кажется, из соображений безопасности. У него это прописано в договоре, когда он переходил в клуб. Ну, мне так друзья в администрации сказали. – Можно не уточнять: мы и так поняли, о ком речь. – А то куча психов слетелась бы посмотреть на него забесплатно.

Это многое объясняло.

Я покосилась на немца, сидящего на конце скамейки. Каково это – иметь среди фанатов психопатов и сталкеров, которые могут представлять такую опасность, что вся футбольная ассоциация согласилась не афишировать время матчей, лишь бы ничего не случилось? Мне сложно представить. Да и не хотелось. От одной только мысли становилось не по себе.

Он никого не трогал, жил своей жизнью и…

Срал.

Я снова уставилась на поле.

Мы победили. Опять.

Обе команды, соблюдая спортивные традиции, пожали друг другу руки, поздравили соперников с отличным результатом и начали расходиться. Но на поле еще оставался забытый инвентарь, а я не из тех, кто все бросит и побежит домой, поэтому отправилась помогать персоналу вместе с другими игроками, не слинявшими сразу.

– Спасибо, – окликнул Гарднер, когда мы пересеклись: я шла к сумке, а он как раз отходил от нее.

Я кивнула.

– Не за что, Джи. – Родители не лентяйку растили.

Кто-то неподалеку вдруг вскрикнул – заорал, на самом-то деле. Высоко, чуть ли не фальцетом; у меня заболели уши, и одновременно стало стыдно за того человека, потому что прозвучал возглас весьма безумно. И да, действительно: какой-то мужчина, выбежавший на середину поля, во все глаза смотрел на нашего нового тренера, который в паре метров от меня запихивал грязные полотенца в сумку.

Издав еще один вопль, – видимо, полный восторга, – мужчина сделал два неуверенных шага вперед, а потом снова остановился.

– Култи? – с трепетом произнес он, а потом ломанулся к нему.

Я с открытым от изумления ртом смотрела, как Култи абсолютно спокойно повернулся к фанату, мягко улыбнулся ему – впервые на моей памяти – и притворился, будто его совсем не смущает такая реакция. Пялиться я не стала, но краем глаза все же поглядывала, как Култи негромко разговаривает с мужчиной, что-то подписывает ему, а потом пожимает руку и косится в сторону людей, собирающих инвентарь. Их осталось немного: один тренер, два игрока и я.

Но он все озирался, будто надеялся, что магическим образом появится кто-то еще. За пять минут он успел осмотреться еще пять раз. И только тогда я, вздохнув, поняла, что это значит.

Он искал помощи.

Судя по всему, никто этого то ли не понимал, то ли не хотел вмешиваться. Голос совести, проснувшийся внутри, напомнил, что если я ему не помогу, то потом буду мучиться.

Легче от этого не стало.

Вздохнув, я пошла к немцу, забросив сумку на