Семь сувениров - Светлана Еремеева

сетью, множеством переплетенных нитей или цепочек. Одни люди составляли других, и не только родственники, но и все близкие друзья, знакомые, дальние знакомые, случайные прохожие. Все, что называется народом, толпой, массой людей. Все составляли всех. Человек, на которого был обращен взгляд толпы, неизбежно становится объектом. Толпа же состояла из множества субъектов. Но в общей массе тоже объединялась в гигантский макрообъект. Когда же из массы выпадал человек, становясь объектом под прицелом, он терял всякую субъективностью, всякую защищенность от толпы. Его могли забросать камнями, его могли растоптать, его могли осудить (справедливо или несправедливо). Он был никем, он был мишенью. Каждый внутренний субъект толпы мог выпасть из общей массы и превратиться в такой объект, на которого были обращены тысячи указательных пальцев. И вот эти выпавшие объекты тоже соединялись, образуя свою массу, внутри которой они становились субъектами, готовящимися к осуждению нового объекта, выпавшего на голую землю из того или иного облака толпы. Он видел эту массу, это биологическое тесто, он чувствовал его, он ощущал себя то его частью, то вытесненным из него крошечным объектом, на который были нацелены сотни ртов, тысячи глаз, к которому тянулись множество рук. Он был за прозрачным экраном, и каждый палец тянулся, чтобы поставить ему лайк, дизлайк, включить его или отключить. Самостоятельность, свобода казались ему в эти мгновения смешными иллюзиями.

Думая о Радкевиче, Николай вспомнил, как по телевизору несколько лет назад показывали фрагменты видеозаписей из зала суда, где шел процесс по делу маньяка Печужкина. Вот он был похож на машину для убийства людей. Он был уже человеком нового образца. Он тоже убивал, потому что, не мог не убивать. Но что-то было иначе. Что-то буквально программировало его. И если он не совершал убийства, то им овладевало ничем не гасимое ощущение опустошения. Это ощущение буквально душило его. Он должен был ставить крестики на нарисованной им доске. И если крестик поставить не получалось, он впадал в отчаяние, искал новую мишень. Он убивал ради самого убийства. Убийство было чем-то вроде заряда, который был жизненно необходим его внутреннему аккумулятору. Радкевич же был еще человеком того времени. На допросах и на самом суде он вроде бы проявлял эмоции, переживал, даже раскаивался. Он вспоминал убитых им людей. Можно даже сказать – по-своему жалел их. Даже будучи душегубом, он рассуждал как человек, раскаивался, жалел обо всем. Хотя и понимал, что не был способен подавить в себе то, что разрушало его. Если бы его не поймали, он бы несомненно продолжил.

Николай заметил, что из тетради, которую он только что читал, выпал небольшой листок, похожий на промокашку. Он нагнулся и поднял его с пола. Тут же узнал почерк Волкова. Пригляделся. Там было всего несколько слов: «Оборотень… Девочка из Ташкента… дочь работника министерства… Я или он?» Потом он различил три перечеркнутых чернилами слова. Одно было точно именем «Константин». Два других – неразборчивые. Как он ни приглядывался, все было напрасно.

Раздался сигнал смартфона. Николай положил лист в тетрадку и тут же ответил. Звонила его бывшая супруга. Они уезжали с дочерью на юг и должны были вернуться только в середине августа.

– Нина, вы что вернулись? – встревоженно спросил он. – Что-то случилось?

– Нет… – ответила она усталым голосом. – Все в порядке. Просто сообщаю, что мы уже приехали.

– С Верой все хорошо? Позовешь ее?

– Она спит. Устала с дороги.

– Я тогда завтра позвоню или приеду. Хорошо?

– Хорошо, Николай. Давай уже завтра договоримся.

Она прервала разговор. На улице накрапывал дождь. Становилось прохладно. Николай выключил лампу и прошел в гостиную. Он сел на диван, включил торшер и опять погрузился в раздумья. Звонок бывшей жены сбил его с основной темы. Как бы ни хотелось не вспоминать о расставании, мысли о тех болезненных днях лезли в голову, словно прозрачные ядовитые змеи. Он видел ее лицо – равнодушное, неожиданно ставшее чужим. Они были вместе с самого университета. Он всегда думал, что любил ее, что она любила его, что они никогда не расстанутся. Но перемена произошла. Вдруг. Он и не заметил. Он просто однажды пришел домой, а той Нины, его Нины, которую он так хорошо знал и понимал, там уже не было. Она улетела, растворилась, распалась на микрочастицы. Вместо нее появилась эта чужая женщина, которая только что звонила ему по телефону и говорила металлическим голосом. У нее были другие глаза, другие губы, другие волосы, другое тело – все было другим.

Он прилег на спинку дивана и закрыл глаза. В памяти всплывали, короткими вспышками, их совместные прогулки по старому Петербургу, поездки на Родос, к матери в Сан-Франциско… Все это было таким жарким, таким разноцветным. Там было много солнца. И это было так давно… Она – словно пушкинская Людмила – уснула и забыла обо всем. Но, видимо, от ее забытья поцелуй был бездейственным средством. Однажды ему было сказано собрать вещи и уходить.

Николай посмотрел в окно. На улице совсем стемнело. Холод опять пробирал до костей. Ему казалось, что, читая тетради Волкова, он заражается недугом Радкевича. Его тоже начинает мучить холод: тут же всплывает лицо матери, вспыхивают глаза бывшей жены, появляется фигура отца, с укором смотрит дочь Вера. И ему теперь не давал покоя вопрос: Кто он? Кто он такой? Он лишь Николай Краснов, режиссер, сценарист документальных фильмов? Или он – это все эти люди, которые мысленно всплывают перед его глазами? Эти цепочки Волкова – они буквальны? Они живые? Или это лишь игра его воображения? Его заблуждение? Но он все сильнее и сильнее ощущал правоту писателя. Человек – живой. Он – не иллюзия. И он состоит из людей, и люди составляют нечто, что человеку видится собой. Вспоминался волшебник Борхеса, который, после долгих лет создания трансцендентного человека, которого он считал своим сыном, был рад сгореть в пламени, но огонь лишь обвился вокруг него, прошел насквозь, не задев, потому что его самого, как выяснилось, не существовало… И получалось как бы, что его нет, и сына его нет. И вообще ничего не было… Нет. Как бы ни хотелось представить себя иллюзией, ты все равно, неизбежно – есть. Ты остаешься частью реальности. И ты влияешь на все – и на реальность, и на сверхреальность. Человек соткан из всех тех, кто его окружает и всего того, чем заняты его голова и руки. Все это действует на него. Все это опутывает его миллиардами невидимых ремешков – стягивает, не дает дышать свободно. Казалось бы… При чем здесь Нина? Она осталась позади. Она сама пожелала остаться позади…