Аспирант. Москва. 90-е - Всеволод Советский

На турникете стояли не ЧОПовцы, а настоящие милиционеры, они проверили наши паспорта, билеты, пропустили. Подсказали, как пройти в гардероб и нужную студию. Мы пошли в раздевалку, сдали верхнюю одежду… По ходу выяснилось, что с названием программы Антоныч, конечно, малость попутал. Передача называется «Пойми меня». Игра. Естественно, франшиза какой-то западной телеигры, то ли американской, то ли еще какой.

— В чем суть? — спросил Вадим Семена.

Тот легкомысленно отмахнулся:

— А не знаю! Вот благоверная моя в курсе. Расскажи!

Инна не отказалась, но объяснять стала с такой рожей, словно перед ней нерадивые ученики, а она что-то вроде профессора. В девушках наших я еще отчетливее уловил нарастающее раздражение, хотя оно не прорвалось, а выразилось в насупленных бровях, холодных взглядах и поджатых губах… Не знаю, уловила ли это Инна. Скорее, да. Такие вещи бабы чувствуют подкоркой. Ну и вот здесь-то точно в Инниной душе должна была разлиться вредная радость от осознания того, что ей остро завидуют.

Ну, а если психологию отбросить, то суть Семенова супруга изложила довольно внятно, надо это признать.

В игре участвуют две команды по пять человек. Все надевают наушники-«беруши», кроме первых номеров, которым ведущий называет нарицательное существительное. После этого снимают уши вторые номера, и первые пытаются объяснить им смысл сказанного слова, не употребляя его и однокоренные слова. До тех пор, пока вторые не скажут «понял», опять же не произнося больше ничего… и начинают объяснять третьим. И так дальше. В конце пятые номера произносят понятые ими слова, а ведущий и зрители оценивают, насколько финальные отклонились по смыслу от исходных. Или не отклонились. И определяют победителя. Короче, говоря, вариант «испорченного телефона».

Дичь какая-то — подумал я, но вслух не сказал.

— Кто ведущий? — задал вопрос Вадим.

Лицо Инны невольно изменилось, из чванливого став почтительным:

— Ведущий… А это Олег Марусев!

И в интонациях зазвучало уважение.

Помню! — удивился я. Надо же… К двадцатым годам двадцать первого столетия это имя почти забыто, а я помню. Такой здоровый дядька брутального вида, один из самых заметных конферансье на телевидении. Можно сказать, вровень с ведущими программы «Взгляд» и ее производными: Александром Любимовым, Александром Политковским, Дмитрием Захаровым, покойным Листьевым… Честно сказать, совсем не остались в памяти названия и содержание тех программ, которые он, Марусев, вел, но его самого на экране я помню очень хорошо.

Мы углубились в недра «Останкино», возглавляемые явно замотивированной Инной, энергично разглядывавшей номера студий, не стеснявшейся расспрашивать сотрудников. И чем дальше шли, тем сильнее становилась атмосфера драйва, приподнятой суеты, чего-то фестивально-карнавального, что ли… Такой праздник, который всегда с тобой, говоря словами Хемингуэя. Кипение жизни. Операторские бригады в полутемных коридорах толкали и тянули громоздкие камеры на роликовых подставках, волокли толстые электрокабели. Массовка, возбужденно гомоня, металась туда-сюда. Из одной студии доносился начальственный баритон:

— Гримеры! Черт возьми, где гримеры у вас⁈..

И урезонивающий мягкий женский голос:

— Пошли за ними, Аркадий Андреевич. Уже пошли. Сейчас будут!..

По мере продвижения вглубь я начал кое-что понимать в окружающем. Гигантский московский телецентр — это такой замкнутый своеобразный мир типа глубоководной впадины. Совершенно неведомый почти никому на Земле, кроме его обитателей. И по обрывкам разговоров, и по повадкам здешней публики я смекнул, что основа массовки — это люди, которые ходят сюда как на работу, но вряд ли за это им платят. Это для них даже не хобби, а образ бытия. Когда человек уже не может без этой взвинченности, жизни на бешеных оборотах, когда без этого пресно… Они тут завсегдатаи, их все знают, пускают сюда, и они носятся из студии в студию, из программы в программу…

Это люди простые, без претензий. Но есть и те, кого снедает честолюбие, они хотят попасть на экран не в безликой массе, а выделиться.

— … да пять баксов! — услышал я горячий торопливый говор двух намакияженных молодух. — И нормально!

— Да ну?.. — сомневалась собеседница. — Возьмет и не сделает…

— Да нет! Я тебе говорю. Вот Владик, этот да! Говно. Кидала. Возьмет, а потом: ой, извини, камера не брала, ракурс не тот… Тогда, говорю, деньги назад! А он: так я уже поделился, тому отдал, этому… Ага! Это пять баксов он отдал. Говно, короче! А Женька нормальный парень. Он если обещал, то сделает.

Нетрудно понять: речь о том, чтобы сунуть мелкую денежку оператору программы. И он тогда, снимая массовку, задержит ненадолго объектив камеры на лице оплатившего — так сказать, пять секунд славы. Ну, а там кто знает! Может увидит какой-то режиссер, которому понравится лицо. Вот тебе и первый шаг карьеры…

Тут я допер, о чем гундела Инна на ухо Антонычу. Как раз о том самом. Чтобы ее физия пошла в эфир крупным планом.

И когда вошли в студию — довольно большой, безжалостно освещенный софитами зал, с немыслимо высоким потолком, я мгновенно угадал, что сосредоточенно возящийся возле огромной телекамеры худощавый парень с длинными светлыми волосами, собранными сзади в «хвост» — и есть упомянутый Сергей.

Инна оглянулась, метнула выразительный взгляд на мужа. Но Антоныч и сам все понял, подскочил к оператору:

— Здорово, брат! — и хлопнул того огромной ладонью по плечу, едва не скрючив щуплого «брата» до пола. — Ты же Сергей⁈

Антоныч с каждым встречным-поперечным общался так, словно знаком был с детства. И ведь работало! Дар Божий, иначе не скажешь. Слово за слово, он уболтал оператора выйти на пару минут в коридор, хотя женщина-ассистент режиссера уже тревожно покрикивала:

— Массовка, рассаживайтесь! Быстрее, быстрее!

— Время — деньги… — проворчал на это Вадим.

Места для массовки представляли собой такую многоярусную трибуну типа стадионной, только хлипкую, сваренную из металлоконструкций. Очень неудобные узкие сидячие места. Верхотура — совсем беда, высота метра три, аж смотреть жутко.

Инна, не будь дурой, пулей шмыгнула в первый ряд, плюхнулась в середину. Толпа устремилась на трибуну, я тоже сообразил, что зевать не стоит:

— Народ… если не ходим сидеть, как птички на жердочке…

И мы стремительным броском успели на вторую линию. Но не совсем. Таня, при всей своей бойкости, почему-то зазевалась, и ей места не хватило. И я рыцарски уступил свое. К тому же с третьего яруса видно было лучше. И это не пятый.

Однако сидеть все же было гадски неудобно. Жесткая деревянная сидушка и очень узкое пространство между рядами. Мне приходилось ноги поворачивать вбок, чтобы случайно не толкнуть коленями впереди