Аспирант. Москва. 90-е - Всеволод Советский

Теперь она сделала маленькую паузу. По-моему, ей пришлось сделать усилие над собой, чтобы продолжить:

— Можем заниматься у меня дома. С комфортом. Условия отличные. Чай, кофе — без проблем.

Естественно, я уловил иносказания в этом тексте. Да и продолжала эта фифа смотреть на меня с намекающим прищуром.

Без всякой улыбки, но предельно вежливо я ответил:

— Инна, послушайте. Если в вашем предложении кроются скрытые смыслы, то давайте сразу от них откажемся. Я своих друзей не обманываю и не предаю. Во всех смыслах. Это мой железный принцип…

Я хотел сказать: «краеугольный камень», но решил, что собеседница может этого не понять. Речь у нее была не сказать, что безграмотная, но топорная, клишированная. Она выдавала человека, нахватавшегося по верхам неких шаблонов «образованности» и коммуникабельности, при этом реальными знаниями не обладающего. Уж мой-то опыт научил распознавать такие вещи.

— … железный принцип. Надеюсь, я высказался ясно. А что касается репетиторства в прямом смысле, то вынужден вас огорчить. Не располагаю временем. Весьма занят. Весьма.

Лицо молодой женщины словно бы отвердело. Всю игривость как ветром сдуло. Я подумал, что пышно-старорежимное наречие «весьма» она могла бы принять за насмешку… да ведь слово не воробей.

— Да нет, Юрий… — заговорила она медленно, явно подбирая слова. Нашла: — Мне кажется, вы видите то, чего нет. Черную кошку в темной комнате.

Аж просияла, настолько это показалось ей находчивым. Но я-то в словесном фехтовании был совсем не промах, куда ей со мной тягаться:

— Да нет, Инна, — произнес я с очевидной пародийностью. — Я вижу то, чего иногда не видят другие. И черная кошка в этой комнате, по-моему, была.

— Ну, это по-вашему… — начала было она и не закончила, поскольку на крыльцо вывалилась наша компания. Зычный гогот Антоныча, огласивший окрестности, ни с чем было не спутать.

— А мы вас потеряли! — прокричал он. — Куда делись, думаем⁈..

— Голова что-то разболелась, — ответила Инна совершенно естественным тоном. — Вышла на свежий воздух… вот, с Юрием поговорили о съемках. Интересно в целом, правда, Юра?

— Согласен, — подыграл я. — Любой жизненный опыт на пользу. Так говорит…

— Заратустра! — по-дурацки сострила Таня.

— Почти. Наш друг Вадим, — я кивнул на Гранцева. — Это его слова.

— При условии, что человек умный, — буркнул тот. — А дураку любой опыт что горох об стену…

Философская дискуссия развития не получила. Ехали практически молча, перекидываясь чем-то незначащим. На Таганке Семен с Инной вышли, а мы уже под покровом вечера доехали до «Выхино». Вадим и девушки направились в общагу, а я решил подзакупиться продуктами. Но окликнул Ирину:

— Ира, слушай! Монографию ту я прочел, тебе нужна? Занести?..

Она мигом сообразила, что к чему:

— Ой, если не трудно… Конечно, нужно!

— Тогда минут через двадцать зайду.

— Хорошо.

И я отправился в краткий проход по ларькам под музыкальный аккомпанемент, который звучал здесь, наверное, до полуночи. В данном случае голосила не очень свежая итальянка Сабрина Салерно, или просто Сабрина, правда, на английском языке:

— Бойз, бойз, бойз!.. — когда-то немыслимый хит при крайней скудости содержания.

Приобретя продукты, я двинул домой и, проходя мимо газетного ларька, увидел, что Катя, завершая трудовой день, собирает непроданный товар.

— Катерина! Вечер в душу! — я переиначил известный мем.

Девушка так и расцвела:

— Ой, привет!.. Ты домой?

— В общем да, хотя кое-какие дела есть. Хотела зайти?

Она немного засмущалась:

— Да… наверное… Если можно.

— А что — наверное? Разве когда-нибудь было нельзя? Кто на всю ночь рвался?.. — я подмигнул с юморком.

Катя засмущалась сильнее, но это, понятно, была дань этикету. После недолгого разговора выяснилось, что желание погостевать всю ночь только усилилось.

— Не вижу препятствий, — весомо заявил я. — Но одно условие: приходи попозже. Часов в пол-одиннадцатого. Мне поработать надо.

По лицу Кати я заметил, что ей для этого нужно будет потолковать с сестрой. У той вроде бы принципиальных возражений не имеется, но какие-то воспитательные моменты будут, куда же без них. Типа: смотри, осторожнее… не принеси в подоле… пузо полезет как на дрожжах, что делать станем?.. Подобных наставлений не избежать.

Я, кстати, не лукавил: после неизбежного разговора с Ириной намеревался потрудиться. Вторую главу надо завершать, а там работы непочатый край. Начать да кончить! Все, конечно, за вечер не успею, но страницы две-три должен накатать. Завтра надо к шефу, надеюсь, он выздоровел…

С такими мыслями я вошел в вестибюль первого этажа. Двинул к лифтам, но тут меня тормознул шапочно знакомый пожилой вахтер дядя Коля: с ним мы здоровались, иногда перекидывались пустяковыми фразами о жизни, о погоде. А тут он вдруг вскочил, замахал руками:

— Юра, Юра, погоди! Тебе письмо!..

Я удивился:

— Какое письмо?

— Ну записка. Зайди ко мне!

В простецком усатом лице дяди Коли вдруг выразилась глубокая загадочность.

Я зашел в застекленную будку. Дядя Коля взял четверо сложенный тетрадный листок, и загадочность перетекла в торжественный пиетет:

— Слушай! Ты у нас герой, оказывается⁈

Тут я смекнул, в чем дело…

Так оно и оказалось.

Заходил Андрей. Представился по всей форме: старший лейтенант Гринев, угрозыск. И сказал, что аспиранту ГАУ Зимину за помощь в задержании опасного преступника собираются вручить Почетную грамоту. И попросил передать записку…

— Так и сказал — опасного?

— Так и сказал. А что, нет?

— Ну почему нет…

И я поведал дяде Коле все как было. Как мне удалось перехватить гопника. Без утайки и прикрас.

— Н-ну, Юра… — протянул вахтер. — А как же не опасный? Я-то знаю: такая шпана хуже всего! Вор форточник-домушник-карманник на мокруху не пойдет, потому как мозги есть. А эта шваль… Э! Чего там говорить, — дядя Коля понизил голос, — я же сам-то по молодости два года по хулиганке оттянул. Статья двести шесть. Не буду врать, что ни за что. Было за что. Хотя, если уж совсем по правде, там состава на год было. Но «злостное» привинтили. Хотя злостным там и не пахло… А, чего там! Дело прошлое. Ну, отсидел, вышел — и как бабушка отшептала!.. Ну да ладно! Я чего говорю? Такие отморозки-то — самая тварь и есть. Ему пером ткнуть как наземь харкнуть. Оно, конечно, самому-то жизни отмерено лет тридцать, а потом по пьяни либо в луже утонул, либо кирпичом