Лики зазеркалья - Kagami

— Он изматывает себя, — леди Рисс металась по моему кабинету, — Ты не представляешь, Гектор. Нормальный трансформатор не проводит больше одного обращения в неделю. А он работает каждый день. Каждый день! Более того, я сама видела, как он за раз провел прямую и обратную трансформацию сразу троих малышей. Он гордо заявил, что с детьми это просто, но потом проспал почти сутки.

— Вы были в Деревне Отверженных, миледи?

— Конечно! Что бы там ни было, Гектор, но они — оборотни, и совет обязан заботиться о них.

— Теперь они станут заботой только одного клана. Не это ли вас беспокоит, мадам?

— Брось! Резкий прирост населения в клане вервольфов не сделает их сильнейшими.

— Пока — нет, но потом…

— Львы всегда были малочисленны, но всегда оставались у вершин власти. Меня не заботит поголовье вервольфов с этой точки зрения. Скорее, с экономической. Шалель уже запросил помощи, и я могу его понять. В клане не так много семей и далеко не все хотят брать на воспитание переростков.

Оборотни заключают браки только в очень зрелом возрасте, и многодетными они, как правило, не бывают. Основная цель браков не в этом. Лет до ста пятидесяти, каждую весну оборотни проводят в звериной ипостаси и ведут себя, как и положено животным в брачный период. В результате рождается приплод чистокровок, которых воспитывают не родители, а именно семейные пары. По достижении трех лет, оборотень считается взрослым и уже сам принимает участие в весенних игрищах. Именно в этот период и гибнет большая их часть. По неизвестным причинам на одну рожденную самку приходится иногда до десяти самцов, которые убивают друг друга за право добиться благорасположения подруги. Созданные весной пары нередко сохраняются на несколько лет, но в человеческой ипостаси у пар одного вида зачатия не происходит. Зато завязать романтические отношения, не отстояв в поединках своего права, считается дурным тоном и неуважением к женщине. Совсем другое дело — смешанные пары. Они возникают исключительно в человеческой ипостаси и приводят к рождению полукровок.

Ничего удивительного, что семейные пары клана вервольфов не хотят брать на воспитание новообращенных переростков. Учить их всему заново, да еще за короткий срок, удерживая от нормальной весенней сексуальной активности, дело хлопотное и неблагодарное. Вполне естественно, что Шалель, вожак вервольфов, надеется, что финансовая поддержка поможет уломать несговорчивых воспитателей. И другие кланы пойдут на это. То, что делает Грэм, избавит оборотней от другой, куда большей головной боли.

— У меня только одна надежда, — продолжает тем временем леди Рисс прерванную моим вмешательством мысль, — Скоро весна, природа возьмет свое, и Грэм хоть на время покинет Деревню Отверженных. Надеюсь, он сумеет добиться достаточно плодовитой партнерши.

— Не боитесь, что его убьют?

— Шалель примет меры. К тому же Грэм вымахал таким гигантом. Чем его только там кормили? Нет, думаю, с ним все будет в порядке.

— Вы надеетесь, что его дар передастся по наследству?

— Хотелось бы верить, что это генетическое явление, а не влияние другого мира. В любом случае, проверить надо. К тому же я очень надеюсь, что своими сексуальными аппетитами он пойдет в отца. Не будь Зельфиль так слаба здоровьем, клан вервольвов пополнили бы десятка три полукровок от Жюля. А так большинство из них пришлось трансформировать в тотемы матерей. А мне очень нужны полукровки от Грэма. Иметь такого сильного трансформатора желательно каждому клану.

— А что сам Грэм думает о ваших селекционных планах?

— Понятия не имею. Но, в общем-то, куда он денется, не так ли?

Вот такой разговор состоялся у меня с леди Рисс почти месяц назад. Как оказалось, Грэм нашел, куда ему деться. Сюда. В Библиотеку. И неписаные законы этого места не позволяют мне отказать ему в гостеприимстве.

Когда в последний день зимы он ушел из Деревни Отверженных, пообещав вернуться осенью, все ждали, что он вернется в клан. Но через пару дней он объявился у меня. Поначалу леди Рисс решила, что это даже к лучшему и просила меня уговорить Грэма попозировать перед зеркалом. Она надеялась, что эта экскурсия не продлится слишком долго.

Но прошла неделя, и я понял, что уходить Грэм не собирается. Большинство времени он был вполне адекватен. Его интересовало все, связанное с Библиотекой. Очень много он расспрашивал меня о Рен-Атар, о том, как она пришла в этот мир. Он сумел побывать почти во всех ограниченных пространствах, в которые был доступ. Даже в эльфийском саду, даже в гномьем обменнике. А в новую лавку и вовсе наведывался несколько раз, то человеком, то волком.

Ни одно из чудес Библиотеки не осталось без его внимания. Если бы это только было возможно, я попросил бы его стать моим преемником. Но смотрителей не назначают из народа оборотней. Это прерогатива эльфов и, лишь иногда, людей. Смущало меня только одно.

Каждый день, всегда в разное, как показалось мне сначала, время, Грэм на час-полтора исчезал к лекарю. Возвращался он всегда подавленным и некоторое время отсиживался в своих комнатах. Не сразу до меня дошло, что его интерес к проходам может быть связан с желанием вернуться в тот мир. Но когда такая мысль пришла мне в голову, я стал пристальней наблюдать за ним, и вскоре понял, что за корректным поведением и интересом к моим рассказам кроется одержимость и неизбывная скорбь.

Как-то раз, проходя мимо комнаты лекаря, я услышал шум. Через секунду дверь распахнулась и оттуда, пятясь, вышел Грэм. Загривок был вздыблен, клыки обнажены.

— Я же сказал, я не пущу ее сюда! — донесся до меня голос незнакомца, — Не приходи больше! Она не хочет тебя видеть! Вы живете в разных мирах!

Дверь захлопнулась и Грэм, не заметив меня, опрометью бросился прочь. В тот день он так и не вышел ни к обеду, ни к ужину, и не тормошил меня своими расспросами. А ночью я услышал вой. Протяжный, разрывающий душу, полный безысходной тоски. Я думал, после такого, он оставит лекаря в покое, но вервольф, как на службу, каждый день продолжал ходить в ту комнату. Только тогда я начал понимать, какая боль поселилась в его сердце.

Уговорить его попозировать перед зеркалом мне так и не удалось. Чем больше я настаивал, тем настороженней он относился к моим просьбам. Сначала он просто отмахивался и говорил, что это детское развлечение. Но однажды, когда я снова попросил его уважить старика и оставить мне на память портрет в галерее, он вдруг мрачно усмехнулся.

— Гектор, может, хватит валять дурака? Я ведь понимаю, что с этим зеркалом связана какая-то тайна, которую ты не можешь мне раскрыть. А я не собираюсь покупать кота в мешке. Либо ты вразумительно объяснишь, зачем тебе так нужен мой портрет на стенке, либо не проси меня больше позировать этому невидимому художнику.