Лики зазеркалья - Kagami

После этой отповеди я написал леди Рисс письмо с просьбой разрешить мне выдать Грэму тайну Серебряной леди. Царственная львица бомбардировала меня посланиями с требованием сдвинуть с мертвой точки хоть одно из двух столь важных для нее дел: либо заставить Грэма защитить свою жизнь магией Серебряной леди, либо выставить его из Библиотеки во благо продолжения рода. Ни одного, ни другого я сделать не мог. Даже если бы в обязанности смотрителя не входило предоставлять убежище любому страннику, я бы не выгнал этого парня на растерзание похотливым волчицам.

Моих знаний и человеческого опыта хватает, чтобы понять, что произошло. На генетическую память оборотня наложились этические законы мира людей. Не знаю, каким чудом, но он, похоже, встретил в том мире волчицу. И полюбил. Полюбил не как оборотень, а как человек. Возможно, навсегда. Я понял это, однажды взглянув в его глаза. Да, это были глаза волка, но не того вольного охотника, что радуется жизни и своей свободе. Это были глаза несчастного, отгрызающего себе лапу, чтобы вырваться из капкана. Вот только Грэм отгрызал не лапу. Он отгрызал от себя инстинкты и социальные правила своего родного мира. Я знаю, что ни с кем из родичей Грэм не поделится своей болью, и ужасаюсь тому, что он носит свое отчаянье в себе. Поэтому сейчас я здесь, и я не уйду, пока не заставлю его выговориться, тем самым немного облегчив эту ношу.

— Зачем тебе это, Гектор?

— Не мне, мальчик, тебе.

Некоторое время он испытующе смотрит на меня, наконец, с вызовом спрашивает:

— Откуда ты можешь знать, что мне надо?

— Это просто, Грэм, — я позволяю себе улыбнуться, — Я знаю людей, а ты ведешь себя, как человек.

— Я — оборотень.

— Но в какой-то момент ты слишком захотел стать человеком. И стал. Если ты оборотень, почему сидишь здесь, со мной, стариком, а не резвишься на воле с молодыми волчицами?

Он молчит.

— Ответь, Грэм.

— Мне они не нужны.

— Я тебе тоже не нужен, не так ли? Тебе нужна Библиотека и то, что она скрывает. Но и она нужна тебе лишь как средство.

— Гектор, остановись, — он тяжело дышит, губа по-волчьи приподнимается, и я замолкаю, — Слушай меня, Гектор. Слушай очень внимательно. Ты много знаешь, и еще больше умеешь видеть. Ты единственный, кого я, возможно, могу назвать другом в этом мире. Но я должен предупредить тебя. Если есть что-то, что я не знаю, но должен знать, лучше скажи. Но только не давай мне ложной надежды. Ложными надеждами я сыт по горло. Я знаю, ты хочешь мне помочь. Но однажды вы уже натравили на меня помощника. Не стань таким же, как лекарь, Гектор. Иначе я за себя не ручаюсь.

— Что ж, каюсь, обратиться к лекарю за помощью было моей идеей. Но ты был щенком, а мы надеялись найти тебя достаточно быстро. Кто же мог предположить, что поиски затянутся больше, чем на три месяца.

— Но они затянулись.

— Сядь, Грэм. И давай поговорим нормально. Я должен многое тебе рассказать.

— Что именно?

— То, о чем ты просил. Есть кое-что, что тебе следует знать. Это лишь теория, но в последнее время она получила несколько доказательств. А вселяет она надежду или нет, решать тебе.

Грэм нехотя кивает, но все же достает из бара бутылку вина и, разлив по бокалам, жестом предлагает мне сесть. Я устраиваюсь в кресле и начинаю рассказ. Я ничего от него не скрываю. Зачем? Самые большие беды — от недостатка информации, а бед этому мальчику и так хватает. Леди Рисс разрешила не скрывать от Грэма тайну зеркала. Рената будет только рада, если узнает, что ее история помогла оборотню. И, какие бы отношения не связывали вервольфа с лекарем, об этом доказательстве ему нужно знать тоже. Поэтому я во всех подробностях описываю теорию бэк-апа. Это идиотское иномирское словечко напрочь вросло в лексикон немногих посвященных.

Грэм слушает, не перебивая и не задавая вопросов. Когда я замолкаю, он тоже молчит, обдумывая мои слова.

— Так что, Грэм, может теперь, когда ты знаешь, тайну зеркала, ты все же оставишь мне на память свой портрет? — я стараюсь не упустить момент.

— Теперь, тем более, не оставлю.

— Но почему?

— Гектор, пойми, я не ищу смерти, но и жить мне не очень хочется. Так с какой стати я должен продлевать агонию?

— Разве эта теория тебя не убедила?

— Неувязочка! Если лекарь — тоже, бэк-ап потерянного дара, то почему он не может пройти сюда? И почему меня туда занесло?

— Есть несколько вариантов. Насколько мне известно, лекарь не слишком молодой человек. Полагаю, он полукровка, ведь если оборотни и чувствуют друг друга в том мире, то различить тотем вряд ли могут. Когда открылась дверь, он был молод, но тогда не было тебя. А ты сам знаешь, как трудно провести трансформацию взрослого, а тем более немолодого человека. Но ведь у него наверняка есть дети. И, думаю, в скором времени мы увидим кого-то из них. Тогда ты проведешь трансформацию и приведешь в наш мир нового лекаря. А на счет того, почему тебя туда занесло… Знаешь, леди Рисс, а она очень умная дама, считает, что здесь, в Библиотеке, ничего случайно не происходит… — я продолжаю говорить и не сразу замечаю, что творится с оборотнем, — Грэм? Грэм, что с тобой? Что случилось, Грэм? Грэм, прекрати немедленно!

Черт, ну почему опять на мою голову! Я не хочу бить его по лицу! Взгляд падает на графин с водой. Только бы подействовало!

Грэм отфыркивается и тяжело дышит, но глаза его принимают осмысленное выражение.

— Еще раз такое устроишь — мало не покажется. У меня рука тяжелая. Твоему отцу я чуть скулу не сломал, — я тоже тяжело дышу от пережитого потрясения, — Что, черт возьми, на тебя нашло, Грэм?

— Гектор… Зачем… ты… меня… остановил?…

— Во-первых, сам еще пожить хочу, а во-вторых и тебе не помешает.

— Я… я не хочу…

— Глупости! Что я такого сказал, что ты чуть не взбесился?

Он утыкается лицом в ладони и тихо скулит. Оборотни не плачут, но его боль и отчаянье накрывают меня с головой, и я чувствую, как к горлу подступают слезы. Я не знаю, сколько времени проходит, но когда он поднимает на меня глаза, я не вижу в них ни жизни, ни надежды.

— Все очень просто, Гектор, — он говорит ровным мертвым голосом, — Я все испортил.

— Что ты мог испортить, Грэм?

— Я произвел трансформацию дочери лекаря. Я должен был привести ее с собой, но я облажался. А теперь он близко не подпустит ее к двери. Да и я, будучи волком, не смогу ей помочь. А сама она не перекинется. Не в том мире.

Я молчу, понимая, наконец, кто стал причиной его горя. Я знаю, что должен найти слова, чтобы успокоить его, вернуть к жизни, но у меня нет таких слов. Только на дальнем плане сознания бьется какая-то навязчивая мысль. Когда она, наконец, формируется, я понимаю, что у парня еще может быть надежда.