Без Царя… - Василий Сергеевич Панфилов

Героическому ореолу мешает внешность упыря и харизма, болтающаяся где-то возле нулевой отметки. Но и так хватает поклонниц, в основном всё больше перезрелых особ бальзаковского возраста, предлагающих «бедному мальчику» утешится в их объятиях.

В Университете меня признали. Не полюбили, не стали считать эталоном чего бы то ни было, а просто — признали. Дескать, Алексей Юрьевич Пыжов имеет право на существование!

Студенты куда как более радикальны, чем общество в целом, и наверное, это максимум, на который я могу рассчитывать…

— Как же мне надоело всё это! — с досадой прошипел я сквозь зубы, в очередной раз ловя себя на пораженческих мыслях. Ладно бы они, мысли эти, просто портили настроение, но нет!

Депрессивные, пораженческие мыслишки норовят всплыть в такие моменты, когда я только формирую своё мнению о чём-либо, становясь чем-то фундаментальным, основополагающим. Благо, спохватился… Не вовремя, далеко не вовремя! Но лучше поздно, чем никогда.

Разбираю теперь свои поступки и мысли по полочкам, забираясь иногда далеко в прошлое. Не сказать, что это доставляет мне такое уж удовольствие, вот уж нет! Времени тратится — уйма! Да я ещё, имея о психологии самое поверхностное представление, постоянно изобретаю велосипед.

Современные учебники по психологии и книги из серии «сам себе домашний психолог» помогают, но слабо. Психология как наука только-только зарождается, а психологическая литература, рассчитанная на любознательных домохозяек, изобилует неточностями и обобщениями. Но…

— Надо, — вздохнул я и уселся работать, составляя психологические портреты однокурсников, наиболее ярких и интересных студентов факультета, профессуры и всех, кто хоть как-то может повлиять на меня и общественно мнение.

— Петраков, эсер… — выписываю студента-старшекурсника в тетрадь и зарываюсь в картонную коробку, где хранятся записи из полиции и копии личных дел из Университета. Четыреста рублей итого, и это, я считаю — дёшево!

— … родился в семье разночинцев, есть младшая сестра, которую он очень любит. Старший брат в возрасте восьми лет умер от дифтерии…

Записываю дынные в тетрадь, туда же — фотографию, и скрепочкой — листок со своими мыслями, возможными диалогами с Андреем Ивановичем Петраковым, двадцати четырёх лет, уроженцем города Сызрань.

— Чёрт его знает! — закусываю карандаш, — Пытаться с ним сдружиться… не стоит оно того, парень резкий и неприятный, авторитарный донельзя. Но… дифтерия?

— Ага… — склонившись, записываю выводы:

«Высказаться о состоянии медицины в Российской Империи… Резко! Дифтерия. Детская смертность, педиатрия вообще. К нему не лезть, но чтобы слышал…»

Снова прикусываю карандаш, ластиком правлю некоторые моменты, и снова…

«… показать, что меня интересует не политика как таковая, а прежде всего социальная составляющая!»

— Хм… а пожалуй! — признаю после некоторого раздумья, — В этих политических течениях чёрт ногу сломит, и кто там против кого дружит сегодня, и будет дружить завтра, я решительно не хочу знать! Таких, постоянно колеблющихся, в студенческой среде не слишком уважают.

«Социальная составляющая! — подчёркиваю я, — Готовность сотрудничать (до определённых пределов) почти с кем угодно, лишь бы продвигать вещи, которые я считаю важным. Доступная медицина, образование, упразднение сословий…»

— Что характерно, душой кривить почти не придётся, — бормочу вслух, снова поправляя формулировки.

— Благовещенский… — открываю новую страницу в тетради, и снова зарываюсь в ящик, ища досье на поповича. Однокурсник, по каким-то причинам сильно меня невзлюбивший. Какие уж там у него тараканы в голове, не суть важно. Птица невысокого полёта, а поддерживать со всеми хорошие отношения и не выйдет. Некоторым можно, и даже нужно давать отпор, притом максимально жёстко и в тоже время корректно. Напоказ.

— Впечатление… — вздыхаю, и некоторое время собираюсь с силами, дабы продолжить работу, которая вызывает у меня отторжение. Вроде и нет в этом ничего такого, а польза несомненная, но…

… детские комплексы, ети их! Я даже понимаю примерно, откуда корни растут, но между «понимаю» и «принимаю» — пропасть! А произвести впечатление нужно, и притом впечатление правильное! Кто из моих однокурсников останется в Советской России, кто рванёт в эмиграцию, Бог весть.

Но необходимо… жизненно (!) необходимо сделать всё, чтобы меня запомнили. Пусть даже память будет не всегда приязненная, чёрт с ней! Лишь бы без этого полицейского душка, а так… обойдусь.

Пусть даже с поджатыми губами и через зубы выталкивают, если спросят обо мне, но чтобы всегда, в любом случае я глазах окружающих оставался человеком пусть неприятным, но всегда — дельным! Этаким интеллектуалом, который безусловно стоит на социал-демократических позициях, но в целом несколько аполитичен, и для которого важна не столько идеологическая девственность, сколько конечный результат.

С такой репутацией я смогу оставаться в стороне от большей части конфликтных ситуаций. Да и если что, репутация умеренного левака вполне сойдёт как белым, так и красным — по крайней мере, на начальных этапах! Для всех я буду не вполне своим, но по крайней мере союзником. Попутчиком.

На начальном этапе этого хватит… а потом, в эмиграции, я буду держаться подальше как от Комитетов по борьбе с Большевизмом, так и от всевозможных «Примиренцев». Помочь стране, подкинув информацию о месторождениях или технических новшествах, я смогу и издали, инкогнито.

«— А поможет ли это? — мелькнула непрошенная мысль, — Мнение, что богатейшие ресурсы России стали её проклятием, появились не на пустом месте. Да и технические новинки, хм… Не помню за давностью лет, но и с их внедрением тоже было не всё гладко!»

— А, ладно! — стукнул я ладонью по колену, — Информацию скину, а уж как они… но хотя бы моя совесть чиста будет.

— … из поповичей, девятнадцать лет, девять братьев и сестёр, религиозен, — вернулся я к записям. Но за окном так грохотало…

— Артиллерийская канонада как есть! — в раздражении бросаю карандаш на стол и подхожу к окну, раздёргивая шторы, но оказывается…

… дождь уже кончился, а в городе идёт бой.

Глава 10

Без царя в голове и Дикий Запад

— Эта… — ссутулившийся, опирающийся на лопату Пахом в тяжких муках рожал мысль, — без царя таперича, так? Совсем?

Он разом вспотел, и сдёрнув фуражку, вытер пот рукавом, замерев, вцепившись рукой в густую, стриженную скобкой шевелюру, обильно припорошенную сединой.

— Эта как жа… — глухо сказал дворник, ссутулившись ещё сильней и недоумевающее глядя на меня воловьими глазами, — Всю жизнь, значица… и нате? Как жа таперича, а?

— Своим умом, Пахом, — хмыкаю, давя невесть откуда взявшееся желание закурить, — Своим умом…

— Своим? — эхом отозвался дворник и замер, погрузившись в мысли.

— Не-е… — замотал он головой почти тут же, приходя в ужас, — Это как жа, своим?! Не-е… Всю жизнь, значица, царь-батюшка, а таперича эта… самому? Не-е…

— Двадцать три годочка на шее народной