Пост-Москва - Олег Петухов

— Здесь мы в безопасности, — говорит им безумный профессор. — Но скоро безопасно не будет нигде, если не навести порядок в самых основах бытия. Вот вы, Дарья, говорите, что иногда живете чужой жизнью. А вы не задумывались, чьей именно?

— Я не знаю. Сегодня утром я не узнала Ивана, а вчера, наоборот, у меня было чувство, что он мне самый родной и близкий человек, хотя мы с ним не были хорошо знакомы… До вчерашнего вечера.

— А с кем вообще вы знакомы? Кого вы хорошо знаете?

— Ну, коллеги, подруги детства…

— Назовите хоть одну подругу детства, если вам не трудно.

Иван не понимал, куда клонит Сергей Сергеевич, но решил не вмешиваться в разговор, во всяком случае пока. И еще его удивило, что Даша испытывает явное затруднение, пытаясь вспомнить имена своих подруг.

— Света? Таня? Люба? — с явным любопытством спрашивает между тем профессор.

Даша кивает как-то потерянно.

— Так как же зовут ваших подруг? Назовите хотя бы имя вашей лучшей подруги.

— Я не знаю, — тихо отвечает Даша. — Я… Что-то с моей памятью.

— Да нет, Дарья, это не с вашей памятью проблемы, — Сергей Сергеевич разливает водку. — Вы не можете вспомнить того, чего не было. Прошлое Вселенной стремительно сокращается. Скоро никому из нас не будет тут места.

Они доедают суп в полном молчании.

До захода солнца мне надо закончить пару дел, одно из них отлагательства не терпит. Пока «Мертвецы» оттачивают технику боя на нано-волокнах, я оставляю Брэда за старшего, а сам отправляюсь по делам. Таксеров больше нет, так что приходится передвигаться на допотопном троллейбусе. В принципе, ехать недалеко, правда, пару раз пришлось демонстрировать калаш, причем один раз конкретно прикладом в рожу. А потом еще повторять урок ботинком по ребрам, для лучшей запоминаемости. Но кое-как я все-таки доехал до площади Маяковского. Постояв минут десять, покурив, я нашел тех, кого искал. Это были те самые гопнички, что наехали на меня в метро. Они оттачивали тут мастерство крутить сальто на самокатах. Тусовка у них была веселая, что тут скажешь.

Я подошел к самому дохлому среди них, по виду вожаку:

— Узнаешь?

— Да, дядя. Ты еще не в Печатниках?

— Нет, как видишь. Мне нужен ты и твоя банда.

— Нахера я тебе понадобился?

— У меня позиция останется без прикрытия.

— Мы в этих делах не участвуем.

— Участвуете. С этой минуты участвуете.

Наконец, он посмотрел мне в глаза.

— Мы, если что, за мир.

— А мне похуй, — говорю я. — Будете мирно потрошить гастов. В чем твоя проблема?

— У меня нет проблем.

— Бери с собой вот этих, — говорю, показывая на ебанутых на голову акробатов на самокатах. — Им понравится.

— Мы против всей этой хуйни с оружием.

— Мне похуй.

— Согласен. Ты ее приведешь?

— Она мертва. Я ее принесу.

— О-кей.

— К десяти будьте у бывшей «Ленинградской». Получите оружие, брифинг проведу сам.

— Телки там у вас есть?

— Только те, которых приведешь с собой сам. Выпивка не проблема.

— Заметано.

Я отправляюсь дальше. Он и его самокатчики придут, я знаю.

Когда Геринг заходит в павильон, съемки уже в разгаре: Папа пытается засунуть в волчицу некое приспособление с волчьей спермой, но у него все никак не получается. Волчица млеет от этих попыток и пытается лизнуть Папу в руку.

— Славик, что у тебя с лицом? — спрашивает Папа и, наконец, заправляет свой инструмент искусственной любви, куда надо. — Вот, еще один вид живых существ спасен! Мною, лично…

Геринг машет рукой, мол, ерунда, не важно, и садится в свободное кресло. Кресло оказывается режиссерским, о чем режиссер тут же сообщает Герингу в самых простонародных выражениях. Геринг обращает этот инцидент в шутку, соль которой видна одному только ему, судя по выражениям лиц съемочной группы, и пересаживается в другое кресло. Режиссер в некотором смысле любимчик Папы, ему нужно простить некоторые вольности. До поры, до времени.

Режиссер шевелит тараканьими усищами и вгоняет Папу в образ:

— Ну, что же ты, родненький, ну, нельзя же так. Ты же президент великой державы! Вот, вот так смотри. Скажи ему: «Ты — пидорас!» Скажи, скажи этому сопляку, что ты о нем думаешь. Эх, Сталина на них нет. Скажи ему «Пошел нахуй, дворовой», скажи. Вот! Вот теперь я вижу Ивана Грозного. Так, так. Доебись до него, народ хочет видеть, как ты доебываешься до министра, а встык пойдет волчица. Осемененная.

Волчица глядит благодарными глазками. Долгоиграющие наркотики не скоро еще ее отпустят.

Иван говорит задумчиво:

— Странности начались, когда я сконструировал Ночного Кота. В первый же запуск кот увидел радиоактивную пустыню вместо города. Я понятия не имею, как это могло произойти. Псевдоморфы ведь всего лишь усовершенствованные компьютеры, ну, пусть роботы. А мой кот видел что-то из будущего…

— Не скажите, — отозвался Сергей Сергеевич. — Вы вообще в курсе, откуда взялась технология псевдоморфов?

— Конечно, я же специалист.

— Я знаю, кто вы. Но я спрашиваю о другом — кто изобрел первого псевдоморфа? И вообще, как они работают?

— Ну, имя изобретателя я не назову…

— Что само по себе странно, учитывая, что вы действительно специалист, и выдающийся…

— Я как-то не задумывался над этим… — Иван трет лоб. — А потом стали приходить странные смски.

Сергей Сергеевич удивленно смотрит на него:

— Смски? От кого?

— Я не знаю. За мной кто-то наблюдает. И он знает, что произойдет.

— А можно мне посмотреть? Если там нет ничего личного.

Иван протягивает телефон, открыв переписку с таинственным собеседником. Сергей Сергеевич читает, потом хмыкает:

— Они сделали это!

— Кто это — «они»?

— Улитки, — говорит Сергей Сергеевич. — Мыслящие улитки.

Я ловлю тачку и еду в Тушино. За рулем сидит гаст, из мирных. Или не очень, узнаем. Адреса я не называю и торможу его за пару кварталов от дома Сергей Сергеича.

— Эй, слющай, сюда тысяча рублей ехать, — возбухает водила, я только добродушно бью его прикладом калаша по затылку.

— Эй, я твой мама… — начинает он, но я приставляю клинок к его уху:

— Тссс…

Выродок явно опасен для городских улиц, поэтому выйдя из его раздолбанной тачки я протыкаю ему колеса и разбиваю лобовое стекло прикладом автомата. Потом открываю дверцу и вытаскиваю его за шкирку.

Я ставлю его на колени возле заднего колеса:

— А теперь молись своему аллаху, — говорю, передергивая затвор. — Сейчас ты с ним встретишься.