Мотылёк над жемчужным пламенем - Кэрри Прай

Мне казалось, что я самый счастливый подросток на этой чертовой земле, ведь позабыл о болях и стал чувствовать себя отлично. Все симптомы испарялись, как только тоненькая игла касалась вены. Голова наполнялась розовым туманом, который уносил меня в беззаботные мечты. Сложно описать ту эйфорию, но она незабываема. Я был готов лишиться рук и ног, чтобы снова побывать в этом состоянии. Тогда я не понимал, что зависимость наступит мгновенно и моя жизнь навсегда разрушится.

Но всему предназначено заканчиваться. За райским кайфом последовала череда ломок и срывов. Туман в голове стал черным. Еще ребенком, мне было сложно понять, почему так больно, почему я плачу и почему хочу убить. И не только себя, а весь белый свет – неважно ребенок ли ты или старушка. Я жил от дозы до дозы и не помнил промежутков. Мой жизненный график напоминал пунктирную линию.

Бессонными ночами, разрывая зубами подушки я не мог не предположить, что может быть хуже, но судьба сделала укол в самое сердце. В тот день мама попросила нагреть ей ванну. Она была не в себе. Кричала. Ее тело неестественно выворачивалось, и я как никто ее понимал. Будучи разумным подростком я знал, что нельзя опускать кипятильник в воду, если в ней лежит твоя мать, но сущность что жила в нас думала иначе. Сгорая от ломки мама призналась, что я неизлечимо болен. Еще в утробе она наградила меня сей болезнью, но денег на аборт не нашла. Да и наркотой она делилась не из благих побуждений – все думала что сдохну. Черная правда из уст матери убило последнее, что делало меня человечным. Не моргнув глазом я вручил ей включенный нагреватель и та сгорела заживо.

На похоронах я не плакал. Да и какие там похороны? Муниципальные службы закопали ее как бомжа, под номером «029-А», в то время как отец находился в месячном запое. Впрочем, ее отсутствие он обнаружил не сразу. Помню, как кричал всю ночь ее имя и просил принести воды, мешая мне спать. Пройдет несколько лет прежде ем я осознаю черноту своего поступка. Мать говорила, что жить мне год-два, но я, проклятье, живу до сих пор. С тех пор не прошло ни дня, чтобы я не пожалел о содеянном, а с недавнего времени ошибки прошлого преследуют меня во сне и наяву.

Я пробовал бросить наркотики, но продержался только неделю. С тех пор я больше не пробовал. Да и какой в этом смысл? Смерть – вот мое будущее. И только такая же потасканная душа помогла мне обрести маленькую надежду.

Варя.

Я не испытывал к ней чувств, меня скорее удивляла ее самоотверженность и принятие меня, ведь даже мать меня не приняла. Мой эгоизм взял вверх. Мне хотелось прожить последние деньки будучи любимым кем-то. Бесчеловечно, знаю.

В аду давно пригрели место для меня.

Я привязался, правда. Тогда я понял, что сильно заигрался. И Варя ушла, а на смену ей вернулся голод. И вместо того, чтобы написать ей или позвонить, я снова берусь за иглу, дабы приблизится к тому, что уже неизбежно. Мне было суждено родится уродом. Мразью. Мертвецом. Но как бы не была обезображена моя душа, с ней я так не поступлю.

Все по старой схеме – ложка, инсулинка, жгут.

Кто-то долбится в дверь, скорее всего отец соизволил вернуться домой, но мне не до него. Мне нужно забыться. Уснуть и не проснуться.

Все по старой схеме – инсулинка, вена, жгут.

Но когда дверь в комнату распахивается, то я замираю. Очередная пощечина судьбы больнее прежних.

– Витя? – ошарашенно щебечет, вовсе не отец.

Она не должна была знать. Видит бог я не хотел, чтобы так было…

Глава#17. Варя

Однажды попробовав это, ты уже никогда не станешь прежним. В твоей памяти навсегда закрепится тот миг, когда ты был невероятно счастлив, одурманен, по волшебству окрылен, и ты будешь непроизвольно стремится к этому неповторимому чувству, пусть даже знаю, что оно погубит тебя.

Любовь – самый коварный наркотик.

Стоя у обшарпанной двери Звягина я с горечью осознала, что стала зависимой. Нехватка – это не грустный термин из медицинского справочниками, это настоящая кара, которое превращает тебя в существо крайне беспомощное. И если первую неделю мне удавалось держаться, питаться кислыми мыслями, что Витя самый обычный парень, типичный эгоист, который не подарит мне ничего, кроме гнетущей боли и обид разочарования, то к концу второй я окончательно оголодала. Сны, будто я разговариваю с ним, прикасаюсь к его руке, губам, иногда просто смотрю в глаза-льдинки, вымотали меня. Мое тело выкручивало от острого недомогания. Было трудно дышать. Каждый новый солнечный день, наполненный пением глупых птиц казался мне отвратительным. Я ждала ночи, как маленький шанс на то, что смогу его увидеть. Пусть нереального, но такого жизненно-недостающего.

Озарение, что муки не закончатся, а реальность слишком сладка, чтобы ее отталкивать, пришло только сегодня. Наплевав на безответность моего холодного Звягина я эгоистично прихожу туда, где буду чувствовать себя удовлетворённо – к нему домой. Для того чтобы просто быть рядом. Пусть даже в нескольких метрах, пусть без возможности поговорить или дотронуться, но рядом. Дышать одним воздухом – уже бальзам для изнемогающего сердца. Уже таблетка. Уже успокоительное.

Неустанно долблюсь в дверь, но Звягин и не думает открывать. Весьма предсказуемо. Он проигнорировал все мои звонки и сообщения, словно на расстоянии почувствовал неладное. Еще бы, я устала сама от самой себя, так что говорит про парня, который считает одиночество лучшим состоянием.

–Если ты по плате за свет пришла, то можешь смело бросать эту затею, - бурчит пожилая соседка, зажав сигарету губами. – Хозяин квартиры скорее продаст печень сына, чем даст тебе копейку. Дохлый номер.

– Я не за деньгами. Мне нужен Витя, - бесконтрольно, произношу это с особой грустью. – Скорее всего он вышел в магазин. Подожду его здесь.

Соседка вскидывает седыми бровями и выпускает густой дым.

– Почему же? – она закашливается. – Дома он.

Я нервничаю, сильно нервничаю и едва держусь, чтобы не вырвать сигарету из ее рук. И с чего я решила, что подобная отрава способна меня успокоить?

– Правда? –отвлекаюсь я. – Тогда почему не открывает?

– А ты ручку дерни, не стесняйся, – советует женщина. – У них вечно не заперто. И верно, ведь воровать поди нечего, – смеется она и прячется