Ручей повешенной женщины - Луис Ламур

Я не помнил, как это произошло, но Белен, по-видимому, оттоптал мне одну руку. Она была вся изодрана и ужасно распухла, но пальцами я все же мог пошевелить, хотя и с трудом. Любое движение этой руки причиняло мне такую нестерпимую боль, что покуда у меня не было ни малейшего желания пустить ее в ход.

Меня толкала вперед лишь сила воли. Сила воли и ненависть.

Больше всего на свете я жаждал убить Романа Белена.

Временами у меня мутилось сознание. Порою горизонт словно расплывался, и все вокруг меня начинало качаться. Не знаю, прошел ли я в тот первый день хотя бы милю.

Под вечер мне показалось, что справа от меня что-то движется. Чуть позже я снова заметил то же движение.

Оказалось — волк. Не койот, а здоровенный серый лобо note 3. И он крался за мной по пятам.

Враги забрали мой винчестер, кольт и даже нож. Так что защищаться мне было нечем.

Волк никогда не нападет на человека. Так твердили мне с детства. И я верил… до поры до времени.

Старый лобо прекрасно понимал, что я при последнем издыхании. А в таких случаях волк, как и стервятник, безгранично терпелив. Видать, нетерпеливыми бывают только люди. А большинство диких зверей не знают чувства времени, потому и могут подождать. Да, ждать они умеют…

Возможно, он разделается со мной уже нынешней ночью. А может, следующей ночью — ему не к спеху.

Я снова упал и не смог сразу подняться; несколько минут я лежал почти без чувств. А когда наконец открыл глаза, пошевелился и начал подниматься, то увидел, что волк сидит в каких-нибудь пяти ярдах от меня. Сидит, свесив красный язык, и наблюдает за мной.

Глава 17

Волк сидел прямо передо мной. На морде у него была написана полнейшая уверенность, что я вот-вот сдамся. Это распроклятое зрелище привело меня в бешенство. Поэтому я поспешно поднялся и снова побрел. Сначала я надеялся, что если двигаться побойчее, то волк решит, что ожидание может чересчур затянуться, и отстанет от меня. Но вскоре мне пришлось убедиться, что этого зверюгу не так-то просто обвести вокруг пальца. И все же я по-прежнему шел, шел до самой темноты, лишь несколько раз останавливаясь, чтобы сжевать пригоршню снега. Но когда спустилась ночь, я испугался, как бы не сбиться с пути. Ни звезд, ни луны на небе не было, все ориентиры скрылись во мгле.

И тут мне в первый раз за все это время повезло. Удача пришла ко мне в виде густой рощицы ив и виргинской черемухи, притулившейся на берегу замерзшего ручейка. Не Бог весть что, но зато вокруг валялось много хвороста. В очередной раз порывшись в карманах, я отыскал несколько спичек и принялся за дело. Отодрав кору со ствола упавшего дерева, я раскрошил ее, сверху положил клочок чудом сохранившегося сухого мха, наломал хвороста и чиркнул спичкой. Спичка тотчас вспыхнула, и вскоре костер разгорелся на славу.

Враги оставили меня на верную погибель, поэтому я мог не беспокоиться, что огонь выдаст меня. Да и в любом случае он был мне жизненно необходим. Причем не только для согрева, но и для поднятия духа, или как там это называется…

Но как не рылся я в карманах, а ни крошки съестного не обнаружил. И все же от тепла меня разморило, и я, подобравшись как можно ближе к огню, свернулся калачиком.

А потом раздался стук копыт.

Близилась полночь. Я то задремывал, то просыпался, чтобы подкормить пламя. Небо слегка прояснилось, показались звезды. Я понимал: бежать бессмысленно. Поэтому я протянул руку к внушительной дубинке, которую нашел, разводя костер.

Топот копыт приближался. Потом я услышал, как лошадь остановилась, замерла на месте, словно в нерешительности, а потом снова двинулась в мою сторону, но уже медленнее, то и дело останавливаясь.

Я поднялся на ноги. Было очевидно: если бы на лошади сидел наездник, она бы шла иначе. Впрочем, седок, возможно, мертв либо совершенно беспомощен.

На границе светлого круга, отбрасываемого пламенем костра, лошадь остановилась. Оседланная лошадь… Навострив уши, она внимательно разглядывала меня. Я шагнул чуть в сторону и тотчас же узнал коня, на котором ехала Энн, — чудеснейшего жеребца моргановской породы.

Конь был необычной масти — голубовато-чалой. Но по все прочим статям считался одним из лучших коней Фарлея. Звали его Синий Мальчуган.

— Привет, Мальчуган, — сказал я ласково. — Где твоя хозяйка?

Конь сделал еще один робкий шаг вперед и застыл, выкатив на меня глаза и раздувая ноздри. Стараясь двигаться как можно осторожней, я медленно направился к нему. Вероятно, конь тянулся к огню, потому что огонь обещал то, к чему Мальчуган уже успел привыкнуть, — общество людей.

— Где Энн, а Мальчуган? — Еще на полшага приближаясь к коню. — Я рад, что ты пришел ко мне. Давай-ка поскачем и посмотрим, что там произошло. Что ты на это скажешь, а?

Приближаясь к нему, я боялся, что он может отпрянуть в сторону. Но конь не шевелился. А когда я наконец положил руку на седло, он повернул ко мне голову и потянулся ко мне носом. Я ухватился за уздечку. Потом подвел коня к костру и накрепко привязал к дереву. Обшарил седельные сумки. В одной из них я нашел несколько патронов, но в револьверной кобуре вместо оружия лежала расческа, щетка и тому подобная ерунда. Зато во второй сумке — я с трудом поверил в такую удачу — лежал сандвич из двух толстенных ломтей хлеба и куска мяса. Я с наслаждением впился в него зубами, смакуя каждый кусочек, каждую крошку, стараясь жевать как можно дольше.

Считать, будто изголодавшийся человек в один момент заглатывает пищу — большая ошибка. Ничего подобного. Желудок голодного ссохся, к тому же ему хочется еще и жевать, ощущать вкус во всей его полноте, наслаждаться каждым кусочком.

Доев сандвич, я осмотрелся и обнаружил среди снега небольшую проталину, где росла трава. Я отвел туда коня. Мальчуган так жадно принялся щипать травку, что мне стало совершенно очевидно: последние дни несчастное животное голодало.

В первые минуты мне захотелось сразу же вскочить на коня и скакать в Майлс-Сити. Но потом я понял, что сначала должен проехать по следу коня и выяснить, что сталось с Фарлеями и Эдди.

Несмотря на усталость, остаток ночи я почти не спал, и мне не терпелось отправиться в путь.

Я нашел своих друзей поздним утром среди покрытых лесом холмов. Они успели добраться до узкого ущелья, где струился один из притоков Ясеневого ручья. Это дикое безлюдное место неплохо подходило для обороны. Однако, судя по следам, люди Белена застали их врасплох.

На снегу лежала мертвая лошадь, а чуть поодаль — мертвый человек. Кажется, я его знал, где-то встречал… Его вроде бы звали Крукшенк. Грудь мертвеца была пробита пулей — мгновенная смерть.