Хаос и порядок. Прыжок в безумие - Стивен Дональдсон

– Есть, сэр, капитан Хайленд, сэр! – удрученно съязвил Энгус, находясь во власти терзавших его ярости и боли. – Что-нибудь еще?

Морн покачала головой.

– Неужели? – саркастически продолжал Энгус – А как же зонные имплантаты? А вероломство нашего капитана-сорвиголовы?

Морн и глазом не моргнула, словно готова была бросить Энгусу вызов.

– Можешь сообщить и об этом, – парировала она. – Но, похоже, ты сам этого не хочешь.

– Убирайся из моего кресла, – только и прорычал Энгус.

Все-таки ему было не суждено сломить Морн. Возможно, он не смог бы этого сделать уже никогда. Впрочем, Морн подчинилась. Она встала из-за командного пульта и отошла в сторону, но ее взгляд оставался по-прежнему твердым и вызывающим.

Энгус мог бы принять вызов. Страх, впитанный им с молоком матери, воспоминания о которой были связаны с одной лишь физической болью, мог стать достойным соперником ненависти Морн. Кроме того, его программа косвенно ему помогала: когда Энгус испытывал страх, она его успокаивала… Однако Энгус вдруг обнаружил, что уже не хочет сражаться с Морн на прежних условиях и совсем не жаждет ее поражения. Поэтому, усаживаясь в кресло командира корабля и проверяя информацию на мониторах, Энгус использовал этот момент как предлог, чтобы отвернуться от Морн, отвести от нее взгляд. Пусть она одержит победу в этой дуэли глаз.

Несколько секунд Морн молча рассматривала Энгуса. Когда она вновь заговорила, ее голос изменился. Он стал мягче и откровеннее, в нем появились горькие нотки. Только впалые глаза по-прежнему напоминали Энгусу о муке, сжигавшей ее изнутри.

– Как ты относишься к тому, что у тебя есть сын?

Сердце Энгуса дрогнуло, но ничто не отразилось у него на лице. Дэйвис – еще одно несчастное дитя. Впрочем, лишения, которым он подвергся, были иного порядка. Если Дэйвис и получил нечто большее, то только благодаря Морн. Благодаря ее присутствию в его сознании. Благодаря тому, что она превзошла его отца.

«Пора положить этому конец». Кажется, такими были слова Уордена Диоса. Но что он имел в виду?

Энгус уже не мог заставить себя посмотреть на Морн. Его ответ прозвучал, как вопль человека, загнанного в самый дальний угол клетки.

– А как ты относишься к гравитационной болезни, когда тебе приходится прибегать к помощи зонного имплантата, чтобы не уничтожить все вокруг, чтобы не размозжить себе голову о переборку?

– Понятно. – Морн вздохнула. – Значит, мы оба в скверной форме.

Энгус не заметил, как с этими словами она ухватилась руками за поручни трапа и покинула мостик.

«Как ты относишься к тому, что у тебя есть сын?»

Ей не следовало задавать ему этот вопрос, не следовало вызывать Энгуса на откровенность. Ему показалось, что он снова один на один со своим страхом. Преодолевая пространство и время, Энгус Термопайл бегал от него всю жизнь. Каждый акт насилия, жестокости и разрушения был шагом в этом бегстве, попыткой избавиться от страха с помощью запугивания других людей, попыткой оторваться от прошлого с помощью покушения на настоящее. И теперь Морн, преодолев световые годы и став свидетелем всех его преступлений, нос к носу столкнула Энгуса с его страхом. Как только страх настигнет его, Энгусу конец.

«Хватит! – беззвучно возопил он. – Пора положить этому конец!»

Уверения и смутные намеки Уордена Диоса бессмысленны. Компьютер не поможет. Имплантаты реагируют лишь на физиологические признаки страха и пытаются успокоить Энгуса, то есть невольно способствуют разрушению его защитных сил, в которых он больше всего нуждается. Запертый в чреве «Трубы» и находящийся во власти собственных воспоминаний, Энгус как будто снова лежал в детской кроватке…

… Его худенькие ручки и ножки привязаны к вертикальным планкам кроватки…

… Его мать делает ему больно…

Его мать была пропащим человеком – таким же, как сам Энгус. Как и ее сын, она считала: все, что с ней происходит, или все, что она делает в жизни, предопределено. Она была нежеланным ребенком еще совсем молодой парочки, жившей в одном из приходивших в упадок городов Земли. Естественно, родители ее не любили и дали ей это понять с самого момента рождения. Впрочем, они обнаружили, что она может быть им полезна. С ее помощью они могли выуживать деньги у собственных сердобольных родителей, а также у властей, распоряжавшихся пособиями для бедных. Она стала удобным инструментом в руках родителей и окружающих людей. Ее подбирали, когда она была нужна, и выкидывали на улицу, когда надобность в ней отпадала.

Так продолжалось до тех пор, пока она не повзрослела настолько, чтобы представлять интерес уже в другом, так сказать, «интересном» качестве. Тогда ее стали подбирать чаще, а выкидывать на улицу реже. Однако она по-прежнему прозябала в нищете, не умела читать и писать и отставала в физическом развитии. К двенадцати годам она уже не была нужна даже самой себе.

Затем жители трущоб, из среды которых вышли ее родители, были вырезаны конкурирующим сообществом. Как это часто случается с женщинами в несправедливых войнах, она стала чужой добычей. В этом качестве ей довелось узнать, что такое «свободное падение», а проще говоря, оргия.

Полученный опыт мог и должен был ее погубить. Но ей сохранили жизнь, потому что она получала пособие. А чиновники выдавали ей пособие потому, что хотели сохранить за собой свои кресла. В конце концов, после очередного сеанса «свободного падения» она забеременела, что автоматически увеличило размер пособия. В состав пособия вошла маленькая комнатка, где она стала жить, немного продуктов и кроватка для ребенка. Все остальное забирали новые хозяева.

Затем она тихо лишилась рассудка. Единственное, что осталось, был маленький Энгус. Он стал для нее и единственной отдушиной. Проводя дни в своей комнате наедине с Энгусом, ожидая очередного «свободного падения» и смерти, она, сама того не заметив, стала истязать и одновременно утешать Энгуса.

Странно, но ее желание успокоить Энгуса после причинения ему физических страданий было искренним. Его маленькое тельце казалось бездонным вместилищем боли. Дикие вопли и судороги мальчика вызывали в ней острый приступ удовольствия. Но то, как она сжимала сына в объятиях, ворковала над ним и облегчала его муки, наводило на мысль, что именно такую заботу она всем сердцем жаждала всю свою короткую жизнь и никогда не получала.

Последствия перенесенных в детстве пыток сказывались на Энгусе всюду. От них нельзя было спрятаться. Его боязнь космического скафандра – то есть боязнь ограниченного пространства – имела тот же источник. Кроме того, чем больше Энгус прятался от своих страхов, тем чаще с ними сталкивался. С тех пор как он сбежал от своей матери и окружавших ее подонков, он с маниакальным упорством пытался воспроизвести в ком-либо материнский облик деградировавшего отчаяния. Он жаждал ей отомстить и одновременно оставался ее жертвой.