Черный снег - Пол Линч

и замер. Мережа ночных звуков, для зрения тайная. Ворчанье ветер-плеска в изгородях и деревьях. Два пса взывают друг к другу коротким резким перебрехом. Есть и еще что-то. Он прислушался и уловил далекий гул, словно насекомые, посмотрел в сторону Полярной звезды. Смог прикинуть, что это может быть. Вернулся в дом, Билли глянул на него чудно́.

Не было ничего, сказал Барнабас. Никого вообще.

Как я и говорил.

Я слышал лишь звук этих твоих самолетов. С войны. Далеко на севере. Похоже, американцы. Здоровенный строй, к Англии, наверное, летели. За облаками ничего не видать. Кабы не звук их, самолетов-то, да иногда карточки, я частенько думаю, то, что там в Европе делается, оно выдумка. А Чрезвычайное положение чисто небылица, какую нам плетут, чтоб объяснить, почему в этой стране ничего не делается. Шайка бестолковых поганцев в Дублине. В газете написано, что весь мир перекраивается, а тут и не прознаешь про то ничего.

Пошел к чайнику и налил себе, поднес чашку к губам. Клятый чай опять остыл. Что человеку сделать, чтоб досталась ему чашка горячего?

Она вышла наружу обиходить лошадь и обнаружила, что день неясен. В небесах тьма и свет, будто настороженные силы, кружили друг против друга, а в промежутке висел примирительный серый. Верхняя половинка двери в конюшню оказалась на четверть открытой, и Эскра увидела, что дерево и стену затянуло свежей паутиной. Паутинки поблескивали собственным светом, словно способны были уловить неуверенное солнце, вплести его в пряди свои ярко и им воссиять. Не углядела и следа паука. Взяла веточку и накрутила на нее паутину, отцепила от двери, и в тот миг выскочил внезапный паук, в ее палец толщиной. Она не отшатнулась, а веточку с паутиной и ее насельником отбросила.

Лошадь не вставала и не ела. Казалось, по тому, как лошадь полулежит, что она не хвора, а протестует, словно бедное созданье на что-то сердилось. По зверям трудно судить, но прислушайся хорошенько, и по-своему они тебе сообщат. Она лопатой выгребла навоз, и отправилась накачать свежей воды, и сделала перед лошадью вид, будто меняет ей корм. Склонилась к ней и тихонько заговорила, достала кусок сахара и поднесла на выпрямленной ладони к лошадиному носу. С балок донеслось мощное тиканье, и на миг она представила себе, как некая летучая мышь точит зубы, и улыбнулась этой мысли, вспомнила, когда они только приехали сюда, как ветер и тишина и вот эта полная темь зимних вечеров способны были напустить ей в голову всевозможной чепухи. Глаза у лошади блестели глянцево, и она сморщила нос на сахар, и Эскра отвела руку. Тихонько зашептала на ухо лошади, нежно потерла ей загривок костяшками, ладонью скользнула по лошадиному носу. Что с тобой не так, сладкая? С каких это пор не нравится тебе сахар, какой я б могла себе в чай положить? Выйдя наружу, увидела, что прежнее небо порвано, а вместо него развесили полотно синего.

То ясное небо на какое-то время задержалось, кое-где обретая синеву совершенства, какое уводило зренье к пределам его. Она видела, что следом за ним будет дождь. Когда небо стемнело тем надвинувшимся дождем, она вышла из дома с бельевой корзиной, и поставила ее на плиты, и закатала рукава, приметила высоко над деревьями чайку, бело бившую крыльями. Чайка звучала на весь свет, словно спущенная с горы телега со скрипучей осью, раскатистый кряк, достигший высшей точки смятенья. Эскра прошлась с корзиною у бедра вокруг дома, и вот тут-то лицо ее принялось хмуриться. Оранжевая бельевая веревка, натянутая между двух шестов, оказалась пуста. Дважды взгляд ее прошелся по всей длине, прищепки торчком, словно кроличьи уши, местами веревка излохматилась, как старая шерсть, но никакой стирки на веревках не висело вовсе. Она поставила корзину и дважды глянула на веревки, порылась в памяти, когда именно вешала белье накануне. Принялась озираться, посмотрела на можжевельники и на изгородь, и зашла за живую ограду, и глянула в пустое поле до самых тех пределов, куда способен был бы какой угодно ветер унести ее белье, не сказать, правда, что хоть какой-то подобный ветер случился. Мысленно видела вывешенные новые белые простыни, капавшие водою. Решительно отправилась в дом, увидела Барнабаса, топтавшегося по кухне с папиросой во рту, серый дым призраком в воздухе над ним, в глазах тот его устремленный в даль, мудрующий взгляд. Принялась оглядывать кухню, будто кто-то мог сложить ее стирку здесь, и сходила наверх, и поискала в кладовке, и в спальне, и, вернувшись вниз, уперла руки в боки.

Это ты снял белье, Барнабас?

С чего мне снимать белье?

Кто-то забрал белье.

Чего ты меня-то спрашиваешь?

Билли мог его снять?

Кто-нибудь в этом доме вообще знает, чем этот малец занят?

Скажи мне тогда, как так белье подевалось, Барнабас?

Какое белье, Эскра?

Эскра вздохнула и покачала головой, глядя, как Барнабас расхаживает взад-вперед, словно собирает части некой внутренней головоломки, и вот он остановился у окна и выглянул наружу в темневший день. Нахер, к дождю. А я как раз собрался по делам, сказал он. Обернулся, и глянул на нее, и увидел ее, с закатанными рукавами, нагую белизну рук и то, как пощипывает она от беспокойства коросту на пальцах.

Чего ты не оставишь руки в покое?

Она раскрыла ладони быстрыми звездами, словно что-то из них поспешно выпускала.

Барнабас. Кто-то снял простыни и сложил их где-то. Я их вешала вчера – и нету их. Наверху нет. В кухне нет. Где еще им быть?

Он покачал головой и начал хихикать. Как тебе удалось потерять белье?

Тебе кажется, это смешно, Барнабас?

Я не говорю, что смешно. Я просто говорю. Потер кулаком щеку. Ты уверена, что вешала? Он видел, как глаза у нее начали посверкивать смятеньем.

Теперь ты хочешь сказать, что я спятила?

Я просто говорю, вот и все. Нельзя же винить кого-то в том, что ты потеряла стирку. Как ее вообще можно потерять?

Где же она тогда?

Он минуту помолчал. Ты к лошади заглядывала? спросил он.

Что белью там делать?

Не. Я в смысле, ты проверяла ее? Ей получше вообще?

То были новые простыни, которые я купила после того, как старые испортило дымом. Новые простыни. Ты со мной дурака валяешь, Барнабас?

А ты чего мне такая бестолковая, женщина?

Крапины и стук дождя по окну. Они смотрели, как настоятелен он за стеклом, словно тихонько просится войти, увидели затем в один миг, как дождь переменился нравом и принялся лупить и