Черный снег - Пол Линч

Есть минута?

Глакен повернулся и махнул рукой, чтобы встали они в дверях, и Барнабас выставил сапог под дождь, смотрел, как тот плещет. Глакен кивнул. Как и что с тобой, Барни?

Я собрался отстроить хлев заново, Фран. Делать это придется в основном из ничего.

Глакен нахмурился. У тебя страховки, что ли, не было, Барни?

Нет, Фран. Я от нее отказался.

Глакен выставил голову наружу, и глянул на дождь, и свернул губы в трубочку. Ты, значит, на мели.

Я на мели.

Зная тебя, у тебя есть мысли.

Ну я потому сюда и пришел.

Хочешь продать мне чуток вон тех полей, стало быть.

Барнабас глянул на него странно и потряс головой. Не. Я удумал кое-что другое, и ты бы мне мог тут помочь.

Глакен глянул на него удивленно. И что же?

Вон та куча камня под брезентом за сараем. Я гляжу, он у тебя давно уже не при деле. Прикидывал, не отдашь ли мне. Его едва ль не хватит на то, что я хочу сделать. Смогу заплатить тебе за него полную цену, когда встану обратно на ноги.

Пока Барнабас говорил, Глакен принялся месить ладонь левой руки большим пальцем правой. Заговорил, целиком глаза вперив во двор.

Ну, Барни. Это жуть как заковыристо, вот как есть. Жуть как заковыристо.

Да ну же, Фран. Я тебе с походом отдам.

Это не меняет того, что оно жуть как заковыристо.

Что жуть как заковыристо?

Это.

Я просто спрашиваю, Фран, вот и все.

Закавыка в том, что он мне нужен. У меня до него руки покамест не дошли. Мне правда жаль, Барни, но вот как уж есть. Глакен повернулся и кивнул на сына. Пацаны-то пособлять мне будут строить новый сарай для новой техники. Ждем лета, чтоб отстроиться. Он показал через двор, где намерен строить.

Между ними клином втиснулось долгое молчанье, и Барнабас принялся разглядывать старый ботинок на краю двора, пасть его кантарусом открыта дождю.

Малость помощи, Фран, большего не прошу.

Помощь тут ни при чем, Барни. Не продашь ли мне чуток своих полей? У меня двое ребят изголодались, хотят свои корни пустить.

Так а где ж мне хозяйствовать, если поля все твои будут? Тебе своих мало?

Жуть как жаль мне, Барни. Слушай, на обратном пути зайди в дом да скажи Пат, что я велел дать тебе говяжий бок. Он там висит.

Не построю я себе хлев из сырого мяса.

Я с тобой как мужик с мужиком потолкую насчет полей, Барни, если захочешь продать, но помочь с камнем не могу. Мне жуть как жаль.

Постояли они вдвоем, попросту и неловко, и Барнабас осознал, что стоит как дурак. Поискал, что бы сказать, чтобы сохранить лицо, сделать вид, будто есть еще что обсудить, будто ему такой настрой у соседа нипочем, но то, что выперло наружу, выхлестнулось нежданно из своей же теми. Иисусе, ну ты тугой сучара, Фран Глакен. Как есть собака на сене. Камень этот лежит там от начала времен. Яростно помотал головой, сказав это, и увидел, как стремительно подступил к нему Мартин, и взял Барнабаса за галстук, и взревел на него, а ну не смей так с моим отцом разговаривать, и Барнабас оттолкнул его, и Мартин опустил голову и ринулся на него. Двое рухнули наземь и давай кататься, словно звезды какой-нибудь немой комедии, покуда Фран Глакен не рявкнул на сына и не пнул его под ребра. Глакен глаза выпучил на Мартина, тот встал, краснощекий, и взялся спокойно отряхивать рубашку, не сводя глаз с Барнабаса, склонившегося подобрать сбитую шляпу. Барнабас принялся счищать грязь и солому с рук и вперился во Франа Глакена, дыханье тяжко, взгляд с издевкой. В безмолвии, воцарившемся на миг, всем было ясно, что слова, которые Барнабас произнес, произнесены, и произнесены теперь будут всегда, и безмолвие Глакена воздвиглось меж ними во свидетельство того факта, и Барнабас пустился прочь со двора, кулаки из-под рукавов пальто наружу, пара бесполезных глянцевитых оболов, на себе чувствовал взгляд жестких зраков Глакена. Вниз, на дорогу, средь полосующих полотен дождя, что врезались в него, и против дождя натянул он шляпу.

Он шагнул в дом, одежда вся темна от дождя, и в тенях его глаз лежали омуты бури. Встал, качая головой, ни к кому не обращаясь.

Не говорила ль я тебе не ходить наружу во все это? спросила она.

Он заворчал. Никого больше о помощи не попрошу, вообще никого.

Она помогла ему выбраться из пальто, повернула кресло к печи и повесила на него пальто. Барнабас встал к теплу, протянул ладони плашмя, водяные пары над ним, словно призрак, высвобождающийся из его тела, вода с пальто лужицами на плитах пола, вода в полостях ушей у него, и он воткнул в оба уха по пальцу и потряс ими.

У тебя спина у пальто внизу вся грязная. Ты чем занимался?

Скажу тебе так: не упомню я никакого дождя в ту пору, как был юнцом в Америке.

Иди наверх и переоденься из мокрого, не то простынешь.

Он обернулся, и она коротко увидела его другим человеком, цвет лица его переменился из-за ржавой бороды, и с темнотой волос его та не сочеталась. До чего мгновенно состарила его борода. Он постоял с минуту, глядя в стену, а затем повернул наверх. Вернулся переодетым, и налил себе чаю, и сел его пить. Принялся свертывать самокрутку, а Эскра побежала было рукою по блеску в его сырых волосах, но остановилась. Принесу тебе полотенце, сказала она.

Не хлопочи. Сам возьму.

Он вновь поднялся тяжким шагом, зашел в чулан и встал, оглядывая его содержимое, потянулся вглубь и вытащил две скомканные простыни. Лоб у него нахмурился. Он стоял и смотрел на них, только принялся развертывать их, как Эскра спешно поднялась по лестнице и выхватила их у него из рук.

Ты спятила, женщина? Это разве не те простыни, которые пропали?

Нет, не те, ответила она.

Так а что же тогда это?

Это испорченные пожаром. Глянь на них. Дотемна прокоптились.

Ну а какого ж беса тогда ты за них держишься, если они испорчены?

Просто.

Он посмотрел на нее с миг, словно была она плоть и кость сумасбродства, схватил ручное полотенце и покачал Эскре головой, двинулся вниз по лестнице, бормоча. Она стояла с простынями в руках и смотрела в окно, увидела, что дождь только что прекратился. Воздух остался тих и дрожек, а