Черный снег - Пол Линч

какую слышала сейчас. Раньше, когда мужчины уходили работать, а Билли был в школе, дом раскрывал перед ней, словно тайны, разные виды тишины. Уютная тишина уединения, когда знаешь, что другие где-то рядом. Мгновенно ошеломительная тишина, наступающая сразу после того, как выключишь радио. Тот миг тишины, когда выходишь из своих мыслей и видишь мир таким, каков он есть, неизменным царством земным, ни умиротворенным, ни бушующим, а неколебимо безразличным. То, что слышала она сейчас, было иным – войлочной тишиной, созвучной ее одиночеству, и она ощущала, как ее собственную землю сотрясает дрожь, выпускающая на волю темнейших духов страха.

Назавтра вечером он сидел в кресле у печи, скрестив ноги, наблюдал, как она достает синие фарфоровые чашки. Верхнюю полку буфета те не покидали никогда, но вот она ставила их на стол, чтобы помыть. Между буфетом и столом последняя чашка выскользнула у нее из руки на твердый пол. Бабушкин фарфор, сказала она. Тихонько принялась плакать, стояла чуть сгорбившись, словно вдруг состарилась, одной рукою прикрывая глаза, другая на весу там, где она держала чашку, словно уцелел призрак ее. Барнабас неуклюже выбрался из кресла и подался к ней, встал рядом, руку положив ей на плечо, словно к себе притянуть боялся. Склонился к разбитой чашке, поднял осколки на стол. Кажется, можно ее склеить, сказал он.

Да наплевать мне на эту чертову чашку.

Слышно было, как снаружи Циклоп тявкает короткие отрывистые приказы птицам или деревьям, а может, просто заявляет миру о себе, и то, что она сказала ему, получилось тихим и неожиданным, словно некое животное, темное и неуловимое, подобралось к нему в великой тиши и вонзило в него свои зубы.

Тебе никогда не приходило в голову, Барнабас, что пора просто отступиться?

Он ощутил тяжкий груз тошноты в животе, словно внутри у него вывалилось на волю нечто сгнившее, поймал себя на быстром гневе. За подбородок подтянул ее к себе, набычил взгляд ей в глаза. Ты что вообще сказать хочешь, Эскра?

В глазах у нее он увидел то непокорство, какое сияло жестко, и она не отшатнулась. Он отпустил ее подбородок.

Выставить дом и поля на продажу, Барнабас, и вернуться в Америку. Отнестись ко всему этому как к чему-то, что хорошо до поры. Признать, что мы постарались хорошенько. Что вечно не длится ничто, и так тому и быть. Принять, что в нашем случае оно наступило прежде ожидаемого. Что удача благоволит к отважным лишь сколько-то. Что, быть может, не подходим мы этим местам.

Рот у него скривился, и возникли чередою такие мысли, что, предприми он что бы то ни было, повинуясь им, это бы переменило его в глазах ее навеки. Он яростно потряс головой, потряс ею так, словно мог разметать из мыслей своих звуки ее слов. Ну ты скажешь тоже, произнес он.

Она стояла, прибрав губы внутрь, и потому казалось, что губ у нее вовсе нет или что она пытается удержать в себе нечто пагубное. Он все вперялся в нее, вновь потряс головой. После всего, что я сделал.

Ты не смотришь здраво, Барнабас.

Скажи-ка мне, что значит здраво. Скажи мне.

Хорошо, скажу. Расходы на восстановление хлева. Заем на новый сарай. Необходимость платить за новую скотину. Стоимость корма. Труд. Сколько придется ждать, пока деньги вновь не появятся. Годы, и ты это понимаешь. А жить мы тем временем как будем? Скажи мне. Я всегда говорила, не надо все наши деньги вкладывать обратно в ферму, но ты нисколько меня не слушал. Вечно делал по-своему. Ты в Америке со своими деньгами обходился глупо, тратил так, будто завтра не наступит, и здесь ты с ними обходился глупо, вопреки всему, что я тебе говорила.

И что же мне теперь делать в Америке, в расцвете средних лет, того и гляди состарюсь?

Много кто выходит на работу и постарше тебя. Мой отец вышел.

Ага, и работа его угробила. Из-за нее умер моложе меня.

Произнеся это, он увидел, что ранил ее, упился тем, какой у ней сделался вид. А малец наш? спросил он. С ним как? Ему только это и ведомо. Мы для него хотели такого. Тут ему место, и больше нигде.

Это место проклятье да и только.

Он стоял и глазел на нее озлобленно, а она больше ничего не сказала, и он видел, что сопротивленье из нее все вышло. Она от него отвернулась. Где Билли-то? Домой из школы не пришел.

Погоди, Эскра, сказал он. Есть у меня козырь в рукаве. Погоди, увидишь.

Часть третья

Он пробудился на розовом рассвете и узрел виденье того, как все могло б вновь быть. То, что явилось ему, принесло свой свет откровенья, и он лежал в хватке его, видел, как вновь может стать хлев. Эскра в недвижности сна, в мягком свете этом фарфоровая, рука небрежно брошена, словно древесная ветка, вымытая на берег некой грезы. Он тихонько оделся и сошел вниз, упокоил руки на мойке и подался к побривочному зеркалу. Всмотрелся в себя пристально. Увидел мужчину, глаза которому искогтили годы, и мужчина этот теперь ржавобрад, словно случилось некое преображенье: другой человек проступал под его темноволосой прежней самостью, ярок в свете обновленного и горящего духа. Потянулся за бритвой, приставил к руке и вот тут-то прижал кромку бритвы к ладони, потянул. Кровь открылась белу свету, и он улыбнулся навстречу боли и сотворил с самим собою кровавое рукопожатие. Взялся за бороду, и зажал в пальцах обеих рук ржавь-проволоку, и потянул себя за щеки, пока не показалось, что кожа сползла, сделавшись тянучей, у него с костей, чувствовал в руках проволочное сопротивленье бороды. Вот кто он такой теперь, и на том всё. Он узрел, каким был после пожара, и смотрел на того сдавшегося человека с отвращеньем. В уме у него виденье хлева воздвиглось на земле вновь, и он видел, что сделано будет, и он призовет всю былую силу, чтоб сдвинуть небеса и землю, чувствовал соки весны, живые в венах его, ту великую силу, что деревьям дает вновь расти и землю дрожащую облачает в зелень. Вновь сцепил руки в кровавом рукопожатье. Вновь цельным стать. Тем, кто не отступится.

Смотрел в кухонное окно, видел, как пылает камень плит, будто держат они в себе собственный свет. Когда наружу по воду вышел, холодны были камни босым его ступням. Надмирная дуга красневшего света, растекавшаяся к западу над горами, и увидел он так,