Черный снег - Пол Линч

б сказал. Можешь хоть ей в зад голову сунуть, мне-то что, я и близко не подойду. Назвал Мэттью шаманом джу-джу, но Мэттью перестал смеяться и взглянул на него озадаченно. Нет тут никакой магии. Это молоко из жабьих бородавок поможет, вот как есть. Он зашвырнул дохлую жабу в канаву, как бестолковый лоскут шкуры. Сказал, через две недели пройдет, и по слову его стало, прошло.

Эскра наблюдала за ним в окно. Видела в нем сдвиг, словно некая громада великой бури сместилась, нависла над холмами дальними, не его, и принесла с собой ветер и давление. Сказала себе, наконец-то он вернулся в себя. Начал жить дальше после того, что случилось. Видела, как он склоняется, чтобы поднять что там осталось от прогона, дуба вековой старости, легкого после пожара, словно пемза, но тут вновь склонился он и выпрямился с белым камнем в руках, очерченным как череп.

В тот самый вечер стоял он в свете прихожей, устеленной ее тенистыми закатными гобеленами. Взял пальто с вешалки, влез в рукава, постоял миг, роясь в карманах. Зашел в кухню, и она смотрела, как он снимает с крючка на буфете ключи от машины.

Не говори мне, что едешь в паб, сказала она.

Не в паб, сказал он.

Нам не по карману даже карточки на бензин.

Пальцем пристукнул по носу. Насчет бензина не тревожься. Если понадобится, Питер Макдейд может раздобыть.

Повернулся он, однако замер и уставился в окно.

Что такое?

Он заговорил, уже выходя за дверь. Ай, ничего. Подумал, будто идет к нам кто. А это просто кто-то мимо по дороге. Девчушка. С виду одна из внучек Козла Маклохлина. Та, которой вечно вроде как холодно.

Едкий вечер, когда мир желал некоего благословения или тепла, и он встал в том вечере, и втянул глоток воздуха, и выпустил его из легких. Свет в уме у него принялся втискиваться в более темные уголки, словно он пробудился и обнаружил, что некое громадное препятствие откатили прочь. Свет будущего, просиявшего перед ним, чтобы глаза его увидели это будущее. Оставил машину возле кладбища и в сгущавшейся ночи отыскал участок. Земля все еще свежая и земля бурая ночью оборотились в оттенки багрового. Увидал он, что стоит на участке временный деревянный крест. Сколько лет было Мэттью Пиплзу, он не знал. Никогда и не задумывался об этом. Мог вообразить себе человека, бегущего к пожару, и то живое, каким было его тело в движенье, и ум, в том теле обитавший, все то, из чего сделан был тот человек, и он уставился в наваленную курганом почву, воображая человека костями. Свет внутри него погас, словно в тот миг, когда свалило его, дым тотчас претворил его во прах. Он уставился в землю, лежавшую рыхло и комьями, и на траву, что начинала уже прорастать неровно, принялся выглаживать здоровенный ребристый отпечаток подошвы сбоку от могилы. Увидел очерк своей ладони у Мэттью Пиплза на спине, плоскость своей руки, отправившей этого человека внутрь. То, что поднялось в нем, было великой скорбью, и он тяжко сглотнул, ощутил влагу у себя на щеке. Заползти под землю. Заново вдохнуть в те кости жизнь. Хотел он говорить, сказать, что сожалеет, но слова застряли, немые, у него во рту. Наконец заговорил шепотом. Это была моя личная ответственность.

Он повернул и отыскал тропу к калитке, заметил на ходу различные памятники, надгробья и кресты, какие-то в рост человеку, того размера, словно предполагалось, что станут они отбрасывать тени взамен его самого. Небо обширно, темнело над головой. Изъедающий вековечный морось-дождь. Он увидел, как время даже камень изводит, крученьем земли постепенно вывертывает надгробья так, что в конце концов даже приметы мертвых вытолкнуть вон, и земля вновь очищена. Для кого в любом случае эти могилы, Мэттью, если не для живых, не для мертвых же они, а когда живые покинут эту жизнь, вся память уйдет вместе с ними, и мы с тобой и все остальные останемся лежать, позабытые, безнадгробные, и небо, клясть его, над всем то же самое. В чем же смысл мне пред тобой выражать сожаленье, как ни поверни? Скажи мне, какую добрую волю оно претворит? Скажи, перед кем я вообще извиняюсь?

Петли на кладбищенской калитке вякнули, словно голодная чайка, и звук резко взмыл и утерялся в кровоподтечных небесах. Он обернулся, чтобы задвинуть на калитке щеколду, и взгляд его добрался до внезапного очерка Бабы Пиплз, стоявшей над той же могилой, словно обрела она очертанья из гущи вечера, его темневшего воздуха и того, что он в себе таил, или так показалось Барнабасу, она призраком выдвинулась из густой купы дерев, столпившихся позади кладбищенской стены в их вечной печали, сидела там, наблюдала за ним, как стоял он над могилой, и знал он, что в том тусклом свете ее взгляд упирался в него.

Два дня спустя. Она подпевала мелодии из радиоприемника, скрипки, что сделались смятенны, настойчивы и донеслись вверх, к ванной. Налила она горячей воды в большую жестяную ванну, и поставила на пол чугунный котелок, и чиркнула пальцем в воде. Разоблачилась и, нагая, обмакнула пальцы ноги, а затем вся опустилась в жар, мягко ожегший ее всю, словно улеглась она в крапиву. Закрытая дверь глушила звуки музыки. Теперь доносилась она печальная и далекая, словно слух о некоем чужаке, чья жизнь прервалась до срока. За музыкой улавливала она глухой лязг Барнабаса, колотившего молотком, чтоб металл оторвался. Она закрыла глаза и попыталась увидеть сон, однако из мыслей ее исходила лишь ожесточенность. Чертово место. Она кляла упрямые измышленья, что привели их сюда, и кляла нищету этого места, за сто лет ничуть, как ей казалось, не изменившуюся, люди выживают почти что без ничего и довольны жизнью, будто мир не поменялся, в округе теперь сколько-то автомобилей и грузовиков, но более ничего, стойкая нищета как сопротивленье, проступавшее в них, натуры упрямее камня. И вид на лицах у них, какой виделся ей укорененным, тяжелый взгляд недоверия, смотрят в глаза, словно бы с неким библейским сужденьем, какое к тебе обращается как к иноземцу и возвещает, что, раз не родился ты здесь, считаться тебе никем. Она уронила голову под воду и увидела свою семью. Как они только приехали в Карнарван и как легко тратили деньги Барнабаса, и за два года достигли того, на что другим нужно три поколения. Здесь всегда было в воздухе нечто такое, чему другие не давали имени, а она именовала