Черный снег - Пол Линч

рот тогда, зализывать, соленое железо крови на язык. Умотался вдрызг я, вот как есть. Такие, как я, горбатятся на эту страну. За место для жизни нашим семьям. Моей жене и сыну моему, к бесам. Он утер глаза рукавом, свернул самокрутку, затянулся долго в утешенье, заполнил машину дымом. Обернулся быстро, услыхав робкий стук в стекло. Дым, ложившийся густо к стеклу, и женская рука, ведшая к Пат Глакен. Он открутил стекло.

Достался тебе тот говяжий бок, Барнабас?

Он уронил разбитый кулак на колени, чтоб спрятать.

Ой да, Пат. Ух какой вкусный.

Я знала, тебе понравится, Барнабас. Ничто не сравнится с добрым говяжьим боком. Такому-то мужчине. А где ж нынче Эскра?

Дома. Как обычно.

А у тебя как дела? Грудь получше?

Ага. У меня все шикарно, Пат. Не на что жаловаться. Как новенький.

Подержала она его миг своим взглядом, увидела бледность того, кому надо поспать, под глазами серебряная пыль мотылькового крылышка. Все проходит, Барнабас, и вот уж оно опять своим чередом. Сам увидишь. Ты, главное, направь ум на то, чтоб миновать. Не забывай, что случилось с женой Франа, Эллен, умершей родами, с ним вообще ж не заговорить было. А теперь глянь на него. Вырастил двух сыновей чуть не в одиночку, и пусть я малость в том подсобляла, то было совсем чуть, бо сестра мамке не замена. И ты глянь теперь на ферму и на двух парней, мужики совсем.

Он смотрел на нее, и кивал, и не перебивал, и слова всё шли и шли у нее изо рта, и он смотрел то на руль, то на ее очки, толстые линзы, насекомившие ей глаза, и прикидывал, осознаёт ли она себя, очки, скользящие у нее с носа, пока говорит, и то, как она все поправляет и поправляет их пухлым пальцем. Нескончаемая болтовня. Переложил самокрутку в другую руку и сосал ее, и отклонялся в окно, и выдувал дым подальше от Пат, но ветер возвращал его ей в лицо. Пат отмахивалась от дыма рукой. Ну, в общем, сказала она. Передай Эскре, я про нее спрашивала, а еще передай, что зайду на той неделе или примерно тогда, еще доброго говяжьего бока принесу.

Он посмотрел на нее и улыбнулся. Завсегда, Пат. Это жуть как мило с твоей стороны.

Он вскинул руку, чтоб помахать, и осознал, что показывает свои окровавленные костяшки, и она увидела руку и то, как он поспешно уронил ее обратно. Повернулась, а он смотрел в зеркальце ей в спину, как она ковыляет прочь по улице. Сидел, и глазел в окно, и дважды сморгнул, и вышел из автомобиля, и двинулся шагом, подался к родимой темноте «У Тулли». Анни кивнула ему и без единого слова налила пинту. Барнабас остался у стойки, оглаживая руку. Лоскут кожи хлопал, как крышка. Тайная оголенность его костяшек.

Усаживайся, Барнабас.

Барнабас кивнул. Ага.

Отворилась задняя дверь в нужник, и в заведение вошел мужчина, выталкивая вперед дух стоялой мочи. Закрыл за собою дверь и другой рукой потянул за пуговицы ширинки, в то же время заметил, как Барнабас выдвигает из-под стойки табурет. Продолжил идти, безмолвно махнул Анни Тулли на прощанье и принялся поправлять на голове кепку. Барнабас потянулся в карман за мелочью и увидел того человека в зеркале, застыл, почувствовал, как нечто в нем сдвинулось, а когда обернулся, чтоб уже наконец что-то сказать, увидел, как удаляется за дверь спина этого поганца, лысой башки Пата Волокиты.

Что с Барнабасом, когда он ушел из «Тулли», все в порядке, не показалось никому. Шагал он, накренившись на четверть, руки запихнуты в карманы, улыбался сам себе – улыбкою, казавшейся дальним пределом счастья. Голова тепла от выпитого. Небо сделалось мутью, и та муть окутала город серой всеохватностью, замаравшей прежнее сиянье. Он сел в машину, поерзал на сиденье, посмотрел на руку, насыщенно-фиолетовую отечность, сжал в кулак, поморщился и снова разжал. Завел «остин» и дернулся было, но мотор заглох. Мудень пёсий, проговорил он. Он увидел, что за ним наблюдает ради забавы старикан в резиновых сапогах, сидевший через дорогу на стуле перед бакалейной и скобяной лавкой. На деснах у него висела трубка, а в лице такая вроде улыбка, будто он с ней родился. Машина коротко кашлянула, рыкнула и дернулась вперед, и он осторожно повел «остин» вверх по улице, глядя на свою руку, и слишком поздно заметил то, что на него надвигалось. Густая волна захлестнула машину и затопила ее, воздух обременили тяжкое фырканье и низкий гул, похожий на низкий вой сирен, и кандальный лязг копыт. Они поперли из узкого переулка на улицу, шаг их вял, тяжелые туши неспешно покачивались на голенастых ногах. Голова Хью Моха, нахлобученная кепкой, с ясеневым дрыном, за ними следом. Барнабасу пришлось остановить машину, мотор заглох, здоровая рука побелела на руле, а стадо принялось обтекать его, и он смотрел изумленно, будто именно ради него они возникли, зрение его сузилось и обнимало лишь нахлыв пестрых шкур, коровы брели, словно обреченные на преисподнюю, толпа кающихся, ясенем погоняемых, жалобно стеная и туманя воздух дыханьем своим. Мертвые коровьи глаза в упор на него.

Она смотрела из окна, как «остин» черно жучит по дороге, как внезапно дергается машина к открытым воротам. Как встает на тормозах, а затем Барнабас наружу шатко, увидел, что она смотрит на него. Захлопнул дверцу. По тому, как стоял он, поняла, что он пьян и изнутри уничтожен, смотрела, как миновал входную дверь он, оставив ее открытой, как протопал мимо нее в дверях гостиной, руки обращены в кулаки. Как всего лишь тряхнул ей головой. И только тогда заметила она его правую руку, в каком та состоянии, и ахнула так тихо, что он не услышал. Лишь краткий взгляд он бросил, проходя мимо. То, что увидел в том взгляде, назавтра мог в точности вспомнить – так, словно изучил ее живописный портрет, как стояла она у дверного косяка, полуобернувшись, освещенная угасавшим серым светом, что придал бледности ее лицу и пригасил сиянье глаз, синева их одаряла взглядом такой печали, что позже ему казалось: в этом взгляде было нечто большее, чем печаль, большее, чем боль, было обобщением всей печали и всей боли и того, как воплотились бы они в женщине.

Она закрыла дверь спальни, задернула шторы, легла на кровать, руки по бокам, закрыла глаза, лежала, слушая. Стояла в доме некая тишина, к какой она успела привыкнуть в эти часы дня, отличная от той,