Том 10. Пьесы, написанные совместно - Александр Островский

Настасья Петровна. А почивают-то они где?

Прохор. Андрей Гаврилыч (показывая налево) вот здесь, на своей половине, а Елена Васильевна (указывая направо) — у себя, на своей-с.

Настасья Петровна. Как, врозь?

Прохор. Так точно. Как следует.

Настасья Петровна. Неужели и всё так?

Прохор. Всё так-с, как следует, как завсегда у господ бывает — на две половины.

Настасья Петровна. Да ведь муж-то и жена — одно, какие ж тут две половины? Коли бог сочетал воедино, на что же пополам-то делить?

Прохор. Уж это не нашего ума дело. Стало быть, так следует. Надо полагать, что так лучше, либо мода такая, а то кто б им велел!

Настасья Петровна. Что это ты, уж не врешь ли, Прохорушка?

Прохор. Что мне, помилуйте! Обыкновенно две половины: и гости, ежели к Андрею Гаврилычу или по делам, так они у себя принимают; а ежели к Елене Васильевне — так они на своей половине принимают.

Настасья Петровна. И гости-то разные?

Прохор. Разные-с.

Настасья Петровна. Ну, а чай как поутру?

Прохор. Завсегда врозь: потому Андрей Гаврилыч раньше встают и чай пьют, а Елена Васильевна позже — и кофе кушают.

Настасья Петровна. А обедают?

Прохор. Кушают вместе, уж это везде так.

Настасья Петровна. Ну, то-то уж, а то ведь это все одно что чужие. А согласно живут-то?

Прохор. А этого мы знать не можем, потому редко их и видишь: только что за столом-с. Когда Андрей Гаврилыч вечером покойной ночи желают, так ему ручку дают поцеловать; поутру тоже, когда с добрым утром — так опять ручку.

Настасья Петровна. Все ручку да ручку. (Качает головой.)

Прохор (прислушивается). А вот, должно быть, и приехали: что-то задвигали в передней, и дверями хлопают, и разговор слышно.

Настасья Петровна. Так я в Андрюшины комнаты пойду. Коли это мой старик, так ты не сказывай, что я здесь. (Уходит в дверь налево.)

Прохор уходит в переднюю. За сценой голос Елены Васильевны: «Пустите, что за глупости! Пустите, говорю я!»

Вбегает Елена за ней входит Андрей.

Елена и Андрей.

Елена. Сумасшедший, что вы делаете?

Андрей. А что такое? ничего-с!..

Елена. Я ведь не ребенок; можно ль носить на руках да еще на лестницу?

Андрей. Ничего-с, своя ноша не тянет. Я вас и дальше хотел нести, да кабы не вырвались, дотащил…

Елена. Куда это дальше?

Андрей. До самого до места…

Елена. До какого?

Андрей. Да ведь устали, отдохнуть захотите — так уж я прямо в спальню и хотел доставить.

Елена. Вот как! Это очень мило.

Андрей. Так я сию минуту-с!

Елена. Ну, нет, не трудитесь! Я и сама дойду, настолько-то сил у меня хватит. До свидания!

Андрей. Куда же вы?

Елена. Я пойду переоденусь.

Идет к двери, Андрей за нею.

Нет, нет, отправляйтесь на свою половину.

Андрей. Только и всего-с?

Елена. Чего же вам еще?

Андрей. Не много-с…

Елена. Ах, нет! вы очень нынче умно вели себя вас следует наградить. (Гладит по голове Андрея и целует.)

Андрей. Что же это, насмешка-с? Нет-с, уж лучше не дразните меня и не играйте со мною. У меня натура горячая и силы довольно-с. Другой раз заиграете, так, пожалуй, и не отыграетесь от меня.

Елена. А, вот как! Ну, так я буду осторожнее. Прощайте!

Андрей. Однако что ж это за тиранство, Елена Васильевна?

Елена. Какое тиранство? Ах, оставьте, пожалуйста!

Андрей. Как оставить? Поговорить надо, я желаю-с!

Елена. После как-нибудь. (Хочет идти.)

Андрей (берет ее за руку). Нет, уж извините. Откладывать зачем же — очень накипело. Вот почти месяц вы моей женой считаетесь, а жена ли вы мне? Какая моя жизнь? Забрался было в мечтах-то выше облака, да вот и свалился. Ведь я вас любил, выше всего на свете ставил… Вы думаете, легко мне говорить теперь в глаза, что вы меня обманули?

Елена. Чем обманула? Как?

Андрей. Да так, хуже чего не бывает; и обманывали нас и грабили — это с нами за нашу глупость случалось, а такой обиды и во сне не снилось, и врагу не пожелаем. Что я для вас сделал — об этом я говорить не стану, потому что вы за попрек сочтете, но я вам душу, душу отдал-с… Понимаете ли, душу отдал…

Елена. Ах, тише, пожалуйста.

Андрей. Да что мне тише? Я у себя дома. Я со всем трепетом просил руки вашей, вы изволили согласиться; какие же мысли вы тогда в голове держали? Опять же в церкви вы очень веселым духом объявили ваше желание. Значит: стоя-то под венцом, обещаясь перед богом быть мне женой, вы задумывали из меня, на потеху своим приятелям, сделать шута…

Елена. Какой вздор вы говорите!

Андрей. Не вздор, а все так точно-с. Ваши приятели меня поздравляют, счастливцем зовут, а вы на их слова подсмеиваетесь. Разве я не вижу? Эх!

Елена. К чему этот разговор?

Андрей. А вот к чему-с: целый месяц я делал для вашего удовольствия все, что вам было угодно; дела свои бросил и чуть не молился на вас; но только из этого хорошего ничего для меня не вышло, окромя стыда и конфуза… Но я имею свою гордость — довольно дурака-то корчить! Я теперь займусь своим купеческим делом, а вы живите как знаете, я вам мешать не буду. Уж на вашу половину я проситься больше не стану, а если вы, паче чаяния, почувствуете ко мне расположение, так милости просим ко мне, на мою-с.

Елена. Вы нынче не в духе…

Андрей. Нет, я довольно равнодушен, а если меня что за сердце возьмет, так я с вами не так заговорю, да не дай бог нам с вами этого дождаться!

Елена, с удивлением взглянув на Андрея, уходит в дверь направо.

Андрей, потом Настасья Петровна.

Андрей (подумав). Думай не думай, а дело — дрянь. Пойти счетами заняться. (Идет к двери налево.)

Настасья Петровна выходит ему навстречу.

Маменька!.. (Целует мать.) Ну, слава богу, насилу-то вы собрались!

Настасья Петровна. Слышала твой голос, да боялась войти: думала, с кем чужим разговариваешь. С самим, Андрюша, приехала, с самим; все хворал, да вот собрался, с тобой об делах потолковать хочет.

Андрей. Ну, уж обрадовали, маменька! Чайку не угодно ли?

Настасья Петровна. Мы давно с машины-то; Уж два раза напилась от скуки, ожидамши вас.

Андрей. Да присядьте, потолкуем.

Настасья Петровна. Ох, нет, нет! (Садясь) Разве на минутку… Ведь гроза надо мной: украдкой Андрюша, к вам взошла-то; а то не велел: строго-настрого приказывал, чтоб не смела. Теперь отдохнуть лег — так я сюда: сердце-то уж очень рвалось. (Встает и обнимает Андрея.) Дай же мне хоть посмотреть на тебя хорошенько!

Андрей. Все такой же, маменька.

Настасья Петровна. Ох, Андрюша, нет, и следа твоей прежней красоты не осталось! Что ты это, Андрюша, как худ-то стал, голубчик?

Андрей. Что вы, маменька? Так вам показалось!

Настасья Петровна (садясь). Нет, Андрюша, совсем цвету в тебе не стало. Ну, скажи же ты мне про ваше житье-бытье!

Андрей. Живем… ничсго-с… веселимся…

Настасья Петровна. Конечно, нельзя же! спервоначала надо ее потешить; ну, а потом пора и к дому приучать. Что она, с тобой-то как?

Андрей. Да она ничего-с… ласкова, шутит…

Настасья Петровна. Да как же это все шутит? Что уж весело ей, что ли, очень?

Андрей (с горькой улыбкой). Живем да радуемся-с… Вчера в маскарад, сегодня в театр, завтра на бал куда-нибудь либо за город — так тебя и носит! От веселья да от музыки голова кругом пошла, а новых друзей, новых приятелей и не сочтешь. Все тебе руки жмут, поздравляют, «счастливец, говорят, ты счастливец!» Ну, если люди счастливцем называют, так, стало быть, счастливец и есть!

Настасья Петровна. Так-то так, да что-то речи-то твои не хороши! Ты бы толком поговорил со мною.

Андрей. А вот к вам вниз сойду, тогда и потолкуемте.

Настасья Петровна. И из-под венца-то видеть вас бог не привел: сам прихворнул, меня не пускает, плакала, обливалась. И хворает-то, да и сердится; недели две как туча черная бродил, подступу не было. А потом, как фабрику-то распустил, дела порасстроились, хороших приказчиков да мастеров своим характером поразогнал, так и поотмяк и об тебе вспомнил. Стал жаловаться, что ты его забыл да бросил. А твоя ли вина? Он не то что тебя видеть, и слышать про тебя не хотел… Ох, Андрюша, и не след бы мне, а уж скажу: не родительское в нем чувство говорит, а за карман он боится…