Пленница северного волка - Ева Мирова

так отреагировала на ярость Великого князя и старуха. Она молча и без эмоций снесла тот, после чего с гнилой улыбкой ответила:

— Я её к себе заберу, здесь лечить не стану. У меня от вашего холода кости ломит.

Произнеси знахарка такое днём раньше, я бы забилась в горьких рыданиях, лишь бы избежать подобной участи, но теперь же меня ничто не заботило.

— Показывай дорогу, — произнёс Святослав после недолгих раздумий.

Он опять подхватил меня на руки, и тут наши взгляды встретились. Его свирепый и мой безжизненный.

— Поздравляю вас со свадьбой, ваше высочество… — шепнула я ему совершенно беззлобно, вновь убеждаясь в том, что стала совсем пустой.

Князь ничего не ответил, но лицо его исказилось и стало ещё более грубым, словно сделавшись в одно мгновение каменным. «Как те лики на мосту, который так полюбился его молодой жене», — устало подумала я, прикрывая глаза.

— Неси! Чего стал, как истукан?! Постоим ещё, и спасать некого будет! — проворчала старуха без страха перед ним, и ткнула меня скрюченным пальцем в живот.

Боли там больше не было, а лишь ощущение, будто я без меры наглоталась воды накануне.

Святослав последовал за знахаркой, бережно пронося меня по прохладным коридорам, а затем и по тонкой тропинке, ведущей к её дому. Ему пришлось согнуться со мной на руках почти вдвое, чтобы зайти в низкую избушку, где и обитала карга.

— Здесь клади и иди, нечего тебе тут.

Осторожно опустив меня на узкую и короткую лавку, он спешно покинул комнату.

— Телепня ты телепня, законы дедовы вам не писаны! — начала ворчать старуха, как только за князем затворилась косая дверь.

 Первым делом та принялась не меня спасать, как обещала, а взяла гребень и стала распускать мне косу. Я молча наблюдала за её кривыми пальцами, мелькающими перед моими глазами, но ни о чём не спрашивала, пока она заплетала две косы вместо одной.

— Ну вот, другое дело. Одна для тебя, вторая для дитя, а твоему князю и так здоровья хватит, — пробубнила знахарка, отчего-то повеселев.

И мне сразу перестали казаться такими мрачными её чёрные лохмотья. 

— Дитя же я скинула, — произнесла я, прислушиваясь к ощущениям.

При этих словах глаза у меня защипало от моментально подступивших к ним слёз.

— Телепня! Чего бы ты там понимала! Такого и захочешь, так не скинешь. Клыками цепляется, благо бес тот не понимает, — начала ругаться старуха.

Последняя отошла от меня и принялась что-то искать по мешочкам, что были развешаны у неё на одной из стен. Потом, по всей видимости, всё же нашла, что требовалось, отсыпала немного в плошку и залила кипящей водой.

— Пей-ка. На каждый вдох-выдох один глоток, — велела она, переворачивая меняна бок и подавая плошку с вонючим отваром.

Мне же от одного лишь его запаха стало дурно и затошнило, куда такое выпить!

— Что это?

— Пей, телепня. Пей. Вдохнула-выдохнула-отпила и по новой, — ласково пропела знахарка, отходя шаркающей походкой от меня в сторону.

Во мне не было веры её словам, но в душе всё равно заискрилась слабенькая надежда, что моё одиночество в этом мире не будет долгим. Вдохнув и выдохнув, я сделала глоток мерзкого снадобья, и едва только горячая жидкость прокатилась у меня по нутру, как тут же почувствовала сильный толчок в животе.

Тот был ещё сильнее и ощутимее, чем вчера.

Я выпила всё, что было в плошке, с каждым глотком убеждаясь, что всё ещё носила под сердцем ребёнка. Меня страшно мутило от отвара, но дитя внутри так радовало толчками, что мне удалось всё вытерпеть.

— Одолела, вот и молодец, — похвалила меня знахарка, поднося какой-то грубый балахон. — Обмыться тебе надо. Вот это пока наденешь, а позже, быть может, князь всё же сподобится вещи твои прислать.

— Спасибо. Как вас зовут? — спросила я, чтобы знать, кому быть благодарной за спасение.

— Как зовут? Как зовут… Как это… Старая я, собственное имя забыла. Да и давно уже ко мне по имени не обращались. Просто являются и говорят, что нужна моя помощь! А так люд знахаркой промеж собой кличет, ещё старухой, бывает даже ведьмой. А!

Когда она подтащила ко мне корыто с водой, я едва поднялась на ноги, как меня тут же вывернуло в вовремя подставленное ею ведро.

— Вот и молодец, — вновь похвалила меня старуха, словно так и задумывалось. — Быстрей обмоешься и на печку полезай, там тебя сон сморит. Он лучше всего и лечит. Никакой травы нет на свете посильней сна. 

Меня охватил страшный озноб, отчего даже грязное платье снимать не хотелось, а уж лезть в едва тёплую воду и подавно. Старая изба, наполовину ушедшая в землю, продувалась со всех четырёх сторон, и пока я с трудом оттирала с ног высохшие следы крови, то околела до стука зубов. Знахарка поглядывала на меня и только радовалась моим мукам, что-то растирая в ступке, а когда же я закончила мыться, то не подала никакой тряпки, чтобы обтереться. Пришлось надеть выданный балахон на мокрое тело. Он едва доходил мне до колен и совершенно не согревал, только натирая кожу грубой нитью. Растерявшись, я босая топталась на земляном полу, трясясь от холода и не зная, куда податься.

— Вот же телепня! Чего трясёшься? Полезай на печку! — крикнула знахарка, указав мне в угол почти у выхода.

Кивнув, я посеменила туда, дрожа от слабости, а затем быстро взобралась на печку и прикрылась какой-то мягкой шкурой с кучерявой шерстью. И до того успела уже околеть, что не сразу и ощутила, какое тепло там царило. Скоро мне стало так хорошо, словно в детстве под маминым боком в уютной пуховой постели, отчего я заснула в одно мгновение.

Разбудил меня не то запах готовящейся еды, не то сильный голод, скрутивший мне всё нутро, как только я выглянула из своего укрытия.

— Выдрыхлась? — хмыкнув, поинтересовалась старуха, увидев меня.

Вроде бы и зло прозвучало, да только я чувствовала, что от неё исходило добро.

— Уже вечер? — уточнила у неё, не увидев в единственном окошке дневного света.

—