«Аристократ» из Вапнярки - Олег Фёдорович Чорногуз

В минуты интимной близости Ева говорила о себе в третьем лице, хотя любила себя в первом.

— Адам, — говорила она, — развесели Еву. Еве грустно.

Адам не знал, как это делается, и потому делал стойки на голове, но это Еву не радовало.

— Адам, Ева хочет кофе, — говорила она. Когда он появлялся на пороге кухни, добавляла: — И яблок. Принеси Еве яблоки.

Она засыпала у него на груди. А он боялся шевельнуться, чтобы не разбудить жену, и так с открытыми глазами лежал у нее всю ночь.

Утром они спешили в родной для Адама и далекий и непонятный Еве «Финдипош». Адам до сих пор не верил в свое найденное счастье. Оно для него было такое же неожиданное, как и женитьба. В одной руке Адам нес портфель, другой держал Еву с таким видом, будто в его руки попала царская пектораль из скифской могилы. Адам шел, и на его лице плавала такая горячая улыбка, от которой у лоточниц таяло «Эскимо».

Адам от природы был неразговорчив, а теперь от счастья совсем занимал. Разговаривала одна Ева. Он слушал ее, как райских птиц в садах Семирамиды.

— Адам, Еве больно, — говорила она. — Отпусти Еве руку.

Он отпускал Евину руку, но не спускал с нее глаз.

— Ева, присядь. Вот тут, — показал он на скамью. — А я сбегаю к Стратону Стратоновичу. Возьму отпуск. На три дня.

— Адаме, на три дня, мало.

— Потом я возьму тарифную. На целый месяц. И мы поедем с тобой к Черному морю. Аж в Одессу. А может даже в Харакс, как путевки будут.

— Мне будет грустно. Возьми Еву с собой.

— Стратон Стратонович этого не любит. В нашем учреждении работают одни мужчины, Ева, — сообщил по секрету Адам.

— Я хочу на них посмотреть, — поднялась Ева.

— Ну, что ты там не видела, Ева? Они там все такие, как я.

У Евы глаза стали круглыми и такими большими, что Адам увидел, как у них отражался весь финдипошевский лозунг со всеми восклицательными знаками. Кто-то выглянул в окно, кажется, Масик. Когда увидел Адама с женщиной, не поверил оконному стеклу — немедленно распахнул окно настежь. Сомнений не было: Адам стоял в скорбной позе над какой-то красавицей и, как показалось Панчишке, плакал. Это гиперболическое Массиково известие разнеслось по «Финдипошу» со скоростью радиопередач любителей-коротковолновиков. Даже официально сдержанный Нещадым и тот припал к стеклу. Ошибки не было. Адам стоял перед девушкой, не выпуская ее рук, и горячо то ли клялся, то ли в чем-то ее уверял. Ева не напоминала финдипошивцам ни сестры, ни тем более Адамовой мамы. Она была значительно моложе Адама. Он гладил ее по головке, как безумно влюбленный, что провел здесь ночь и не заметил, когда над ними поднялось солнце. Он прощался с Евой, будто вторично собирался в командировку изучать спрос на шапки. Но не в какую-нибудь Индустриальную Балку, а по крайней мере на остров Мадагаскар или в далекую Дагомею.

— Еве будет грустно, — сказала тихо Ева.

— Адам скоро вернется, — ответил он ей так, как все влюбленные, подражающие друг другу.

Адам нес заявление Стратону Стратоновичу. Он написал ее собственноручно, хотя с эпистолярным стилем, как и с грамматикой, не дружил. Но после двух писем врачу из Сум, написанных Ховрашкевичем и тихим Панчишкой, он больше никому не доверял. Заявления, письма и любовь ему давались нелегко, но он боролся с этим, как со старым арифмометром, постоянно не выбивавшим одной цифры. В цифрах Адам любил. Он любил их почти так, как когда-то женщин, только доверял им больше — цифры его никогда не подводили. И если бы не заслуги и опыт Бубона и не уважение Стратона Стратоновича к человеку, которому было ближе к пенсии, чем к стипендии, главбухом в «Финдипоше» стал бы Баронецкий, а не Бубон.

Адам вошел в «Финдипош» и не заметил, как очутился во дворе. Сделал еще одну попытку. Она кончилась прежним. Сердце у Адама забилось, счастье сменилось предчувствием страха. Ему показалось, что он теряет четкость логического мышления и едва найденную, но еще не открытую до конца Еву. Странное предчувствие охватило всю его сущность и, казалось, передалось даже портфелю, неожиданно задрожавшему в руках. Началось легкое головокружение, как это бывает у молодых поэтов после первой выпущенной в свет книги.

Кружка испуганно присела, пытаясь поймать логический конец, как спиннингист, перерезавший «бороду» из жилки, думая, что там должно быть два конца, а их образовалось вдруг четыре, и ни один не разматывался, только запутывал жилку еще больше, чем до этого. Адам начал преследовать панический страх. Тот страх, который охватывает человека в одиночестве в лесу или лодке, где неожиданно для себя обнаруживаешь, что исчезли весла, а впереди водопад. Ты начинаешь грести руками, а потом кричишь свою любимую на все случаи жизни «Спасайте!», хотя ум тебе и подсказывает, что это глупо, но Адам не сдержался и закричал:

— Ева!

Ева сорвалась с места, как милицейская машина, и врезалась в дверь «Финдипоша» с такой силой, что мгновенно вылетела через запасные и попала прямо в объятия Адама.

— Адам! — сказала Ева.

— Ева! — сказал Адам.

— Адам, тебе плохо? — спросила Ева.

— Ева, мне хорошо! — ответил Адам.

В голове Адама просветлело, как у человека после страшного сна: автомобиль выиграл, а гаража нет.

— Как здесь хорошо! — сказала Ева. — Здесь как в раю, Адам!

Они подошли к единственному райскому дереву, росшему во дворе «Финдипоша». Ева посмотрела в вольеры с надписями на латыни. По-латыни Ева не читала и не любила. Ей нравился только один шрифт — кириллица, но она не знала, что он так называется.

— Адам, это водяная крыса? — указала она пальцем на какое-то рыжее животное с обнаженным задом, как у орангутанга из зоопарка.

— Нет, Ева. Это ондатра.

— Никогда бы не подумала, что ондатра такое уродливое животное, а выдает такие красивые шапки.

— Мы придумаем, Ева, еще лучше. Наш «Финдипош» теперь думает над тем, чтобы шапки были цвета геринуса канариа [6].

Ева этого термина не знала, как Адам. Но он слышал его от Ховрашкевича, поэтому этот загадочный цвет им активно понравился.

— Мы делаем здесь всевозможные опыты… — таинственно начал Адам и прошептал ей что-то на ушко.

— Ну? — произнесла Ева, так и оставив раскрытым ротик в виде червевого туза. — А разве это, Адам, возможно?

— В природе возможно все. Ховрашкевич доказывает…

— Это ваш ученый?

— Да, — ответил Адам.

— А ты с ним знаком, Адам?

— Знакомый, — ответил не без гордости Адам, но, вспомнив письма, написанные Ховрашкевичем, почувствовал себя