Обитель любви - Жаклин Брискин

Бад едва не наступил в темноте на маленького мальчишку-индейца. На нем была только короткая, вся в лохмотьях курточка. Он писал. С чего это вдруг мальчуган будет писать в грязи в холодную ночь? А, ясно. Рядом сидела, поджав к подбородку колени, его мать, вытянув перед собой руку, черную от въевшейся в нее грязи. Бад машинально вытащил руку из кармана и бросил в раскрытую ладонь женщины несколько серебряных монет.

Затем он покосился на мальчика.

И в эту минуту полнейшего отчаяния к нему подкралось неприятное, отвратительное воспоминание, казалось, давно позабытое. Глядя на мальчишку-индейца, он припомнил одну сцену из своего раннего детства. Ведьма Мария посадила маленького Бада к себе на теплые колени и, обдавая его винным перегаром, рассказала историю, которая показалась ему стыдной, и он больше никогда не вспоминал ее. У Дона Томаса Гарсии и доньи Гертрудис много лет не было детей, говорила Мария. И тогда они отправились вместе со служанкой-индианкой помолиться к гробнице святой девы Гваделупской в Мехико. Спустя год они вернулись с ребенком, пухленьким, черненьким и вместе с тем похожим на дона Томаса. Тот смуглый малыш был дедом Бада, доном Винсенте, тем самым, что беззаботно промотал скот и землю. Эта история, погребенная в самом дальнем закутке памяти Бада, вдруг всплыла на поверхность.

«Роза каким-то образом догадалась, увидела, — подумал Бад. — Она распознала во мне индейца, шкурника».

Он зашагал прочь от оборвыша-индейца, пересек пути Южно-Тихоокеанской железной дороги и свернул на узкую улочку, пропахшую мочой. Еще поворот — и перед ним открылся запущенный двухэтажный дом с плоской просмоленной крышей. Он никогда еще не заходил сюда, но знал, что это такое. Грешить здесь было не так уютно, как у Карлотты. За этими грязными стенами желающий мог купить на время ребенка или посмотреть на то, как женщины совокупляются с животными, удовлетворить мазохистские и иные самые тайные извращенные желания.

«Она покрывала поцелуями все мое тело, и я ее целовал», — думал Бад.

— Боже, я никогда ее больше не увижу! — громко воскликнул он.

Доска прогнулась, когда он переходил через сточную канаву. Он ударил кулаком в обшарпанную дверь, еще и еще раз. Дверь открылась. Темная шелковая занавеска поглотила его.

Он как раз заснул между двумя шлюхами, когда утренний поезд покинул Лос-Анджелес. С этим поездом уехали мадемуазель Кеслер и Амелия.

Снова и снова Бад возвращался в тот бордель в Сонора-Тауне.

После одного из таких загулов он пришел домой и забрался на чердак, где спала Мария. Было уже начало третьего, а он находился в таком состоянии опьянения, когда сознание сначала затуманивается, а потом вдруг становится сверхъестественно ясным. На чердаке не было газовой лампы, только керосиновая. Она освещала лишь ту часть помещения, где сидела Мария, разложив на коленях свои амулеты.

— Расскажи мне о доне Винсенте, — без всяких предисловий попросил Бад.

Казалось, она не удивилась его появлению.

— Тебе все известно о твоем деде. Он был хозяином Паловерде и правил нами. По сравнению с другими он был добрым и щедрым хозяином.

Бад нетвердо вступил в кружок света.

— Ты однажды рассказала мне кое-что о нем. — В его голосе слышались холодные требовательные нотки.

Складывая амулеты в мешочек из кроличьей шкурки, она не спускала глаз с Бада.

— Ты слишком много пьешь, — сказала она.

— Это мое дело, черт возьми! Донья Гертрудис не была его матерью? Расскажи!

— Я тоже слишком много пью.

— Что была это за служанка?

— Служанка?

— Ты знаешь, что я имею в виду.

Мария поднесла раковину моллюска поближе к глазам.

— Она была из племени Йанг На. Я ее помню уже старухой. А я была девочкой. Старики часто сочиняют разные истории, чтобы поразить молодых.

— Эта история и вправду поражает!

Мария поскребла морщинистым пальцем по ракушке, провела им по древнему символу, вырезанному на ней.

— Мы сидели над корытами и растирали кукурузу. Это было уже после того, как умерла твоя прабабка. Дон Винсенте много слез пролил по своей матери и зажег много свечей. Он пригласил двух людей, которые должны были украсить часовню в ее честь. Когда они прошли мимо нас, старуха сказала мне: «Он только делает вид, что она была его матерью, но ему известна правда. Донья Гертрудис отдала меня дону Томасу, чтобы я родила им ребенка. О, я была хорошенькая, со светлой, как у рыбы, кожей и молодая. Мы поехали в большой город Мехико, и я родила им сына, красивого здорового малыша, а в награду они позволили мне быть его нянькой. Они так и не рассказали ему правду, но зато я сама рассказала. Он, дон Винсенте, знает, что он один из нас».

— Этот рассказ удивил тебя? — спросил Бад.

— Я ничему не удивляюсь. Потом я слышала его и от других. Меня не удивила ни старуха, ни те, другие. А через год, весной, старуха умерла, и дон Винсенте похоронил ее в саду. Там хоронили только членов семьи. Это выглядело странно, но он объяснил это так: мол, хочет, чтобы нянька была с ним, когда он сам упокоится с миром.

Земля и сад были давным-давно проданы, еще до появления на свет Бада, останки перенесли в склеп за стеной кладбища Калвари, что на Норз-Форт-стрит. «Она лежит там?» — подумал Бад, поднимая керосиновую лампу. Тени качнулись. Он не увлекался мистикой, и слово «шкурник» было ему отвратительно, но в ту минуту ему показалось, что он и ведьма Мария движутся в каком-то калейдоскопе вне времени и цивилизации, что в них течет одна и та же кровь, кровь людей, некогда живших на этой земле, где сейчас стоит город, людей, которые не знали, что такое собственность. Он, она и город слились в единое целое. «Я напился», — подумал он.

— Мама знает об этом?

Впервые старуха выказала признаки беспокойства.

— Все это болтовня! Пустая старушечья болтовня! Сеньор Бад, вы не должны говорить об этом донье Эсперанце! Вы должны молчать!

Мария любила его мать больше всех на свете. Бад поставил лампу на прежнее место.

— Молчать? Неужели ты не видишь, в каком я состоянии? Я уже все забыл.

— Тебе не надо пить, — сказала Мария. — Ты неправильно понял девочку, но...

— Заткнись!

— ...она знает, что ты мужественный и великодушный человек, — спокойно продолжала Мария. — Ты достигнешь величия, какое не снилось никому из рода Гарсия. Она хочет именно тебя, а не Винсенте.

— Три-Вэ? — Брови Бада взлетели. Старуха, похоже, начала заговариваться. — Они просто друзья. Ничего больше. Они говорили только о книгах.

— Он уехал из-за нее.

Три-Вэ посылал письма матери из разных мест Невады. Он писал, что ищет серебро. В то время богатейшие серебряные копи Невады уже считались истощенными, но они все еще манили на запад молодых людей, стремящихся разбогатеть. Эти парни — некоторые были студентами из приличных семей, — начиная самостоятельную жизнь, наскоро схватывали самые азы геологии, учились ловить рыбу и ставить силки на мелкую дичь. Они держались вдали от городов и редко оставались на одном месте более нескольких суток. Лишь немногие из них столбили свой участок на прииске. Просто так они переживали переходный возраст и потом обычно возвращались домой, не выдержав и года, загорелые, крепкие, и покорно — если не с радостью — впрягались в любое ярмо, которое предлагала им жизнь. Родителям Ван Влита все это было известно, поэтому они хранили надежду.