Реформация. История европейской цивилизации от Виклифа до Кальвина: 1300—1564 гг. - Уильям Джеймс Дюрант

Томас Кромвель, которому предстояло стать примером этой поговорки, отдал свое жесткое лицо и мягкий каркас кисти Хольбейна в 1534 году. Через него художник получил доступ к самым высоким фигурам при дворе. Он написал картину "Французские послы", причем одного из них, Шарля де Солье, он изобразил с особым успехом, раскрыв человека под одеяниями и знаками отличия. Четверо других - сэр Генри Гилфорд (управляющий королевским хозяйством), сэр Николас Кэрью (королевский конюх короля), Роберт Чеземан (королевский сокольничий короля) и доктор Джон Чемберс (врач короля) - предполагают толстую кожу, которая одна могла безопасно жить рядом с отваренным королем, и Хольбайн стал одним из них около 1537 года в качестве официального придворного художника. Он получил собственную мастерскую во дворце Уайтхолл, жил в комфорте, имел любовниц и бастардов, как и все остальные, и одевался в цвета и шелка.33 Ему поручали украшать комнаты, разрабатывать дизайн церемониальных одежд, переплетов книг, оружия, посуды, печатей, королевских пуговиц и пряжек, а также драгоценных камней, которые Генрих дарил своим женам. В 1538 году король отправил его в Брюссель, чтобы он написал принцессу Кристину Датскую; она оказалась весьма очаровательной, и Генрих с радостью получил бы ее, но вместо нее она выбрала герцога Франциска Лотарингского; возможно, она предпочла висеть в галерее, а не умереть в квартале. Хольбайн воспользовался возможностью ненадолго посетить Базель; он оформил аннуитет в сорок гульденов (1000 долларов?) для своей жены и поспешил вернуться в Лондон. Вскоре после этого он получил заказ на написание Анны Клевской; Гольбейн почти предвосхитил результат в печальных глазах портрета, который сейчас находится в Лувре.

Для самого короля он написал несколько больших картин, почти все они утрачены. Одна из них сохранилась в Зале парикмахеров в Лондоне: "Генрих VIII дарует хартию об учреждении Компании парикмахеров"; Генрих доминирует в сцене в своей государственной мантии. Художник создал привлекательные портреты третьей жены Генриха, Джейн Сеймур, и пятой жены, Кэтрин Говард. Когда Генрих сам садился или вставал перед Хольбейном, художник принимал вызов и создавал портреты, превосходящие в его собственном творчестве только луврские и базельские картины Эразма. На портрете 1536 года монарх изображен по-тевтонски напыщенным и дородным. Генриху он понравился, и он поручил Гольбейну написать королевскую семью в виде фрески во дворце Уайтхолл; фреска была уничтожена пожаром в 1698 году, но копия, сделанная в 1667 году для Карла II, демонстрирует мастерский дизайн: слева вверху Генрих VII, набожный и скромный; внизу его сын, клеймящий символы власти и раскинувший ноги, как колосс; справа его мать и третья жена; а в центре мраморный памятник, на латыни воспевающий добродетели королей. Фигура Генриха VIII была проработана с таким реализмом, что возникла легенда о том, что люди, входящие в комнату, принимали портрет за живого короля. В 1540 году Гольбейн написал еще более внушительного Генриха VIII в свадебном платье. Наконец (1542) он показал Генриха в упадке духа и тела. Немезида здесь работала не спеша, удлиняя месть богов от чистой или внезапной смерти до длительного и бесславного разложения.

Две прекрасные картины украшают королевскую галерею: на одной принц Эдуард в возрасте двух лет, весь из себя невинный; на другой - Эдуард в возрасте шести лет (в музее Метрополитен). Второй портрет - просто восхитительное зрелище. Мы можем судить об искусстве Гольбейна, когда видим, как он в течение года или двух бесстрастно изображает тучную гордость отца, а затем с таким таинственным мастерством улавливает бесхитростную доброту сына.

В сорок пять лет (1542) художник снова изобразил себя, причем с той же объективностью, с которой он изобразил короля: подозрительный, драчливый парень с небрежно уложенными седеющими волосами и бородой; и еще раз (1543) в круге, где он изображен в более мягком настроении. В том же году в Лондон пришла чума и выбрала его одной из своих жертв.

В техническом плане он был одним из лучших живописцев. Он скрупулезно видел и так изображал; каждая линия, цвет или отношение, каждая случайность или вариация света, которые могли бы раскрыть значение, были пойманы и запечатлены на бумаге, льне, дереве или стене. Какая точность в линии, какая глубина, плавность и теплота в цвете, какое мастерство в упорядочивании деталей в единую композицию! Но во многих портретах, где объектом был не предмет, а гонорар, нам не хватает сочувствия, способного видеть и чувствовать тайную душу человека; мы находим его в луврском и базельском Эразме, а также в изображении его семьи. Нам не хватает, за исключением "Мадонны Мейера", идеализма, который облагораживал реализм в "Поклонении Агнцу" Ван Эйков. Его безразличие к религии не позволило ему достичь величия Грюневальда и отделило его от Дюрера, который всегда был одной ногой в Средневековье. Гольбейн не был ни Ренессансом, как Тициан, ни Реформацией, как Кранах; он был немецко-голландско-фламандско-английским фактом и практическим смыслом. Возможно, его успех предотвратил эффективное проникновение итальянских живописных принципов и тонкости в Англию. После него пуританство одержало победу над елизаветинской страстью , и английская живопись томилась до прихода Хогарта. В это же время слава ушла из немецкой живописи. Поток варварства должен был пройти через Центральную Европу, прежде чем чувство прекрасного вновь обрело там голос.

VII. ИСКУССТВО В ИСПАНИИ И ПОРТУГАЛИИ: 1515-55 ГГ.

Несмотря на Эль Греко и Веласкеса, Сервантеса и Кальдерона, в Испании так и не наступил Ренессанс в богатом итальянском понимании. Ее богатство дало новые украшения ее христианской культуре, обеспечило плодотворное вознаграждение местному гению в литературе и искусстве, но оно не вылилось в захватывающее возрождение, как в Италии и Франции, той языческой цивилизации, которая украшала средиземноморский мир до и после Христа, и которая породила Сенеку, Лукана, Марциала, Квинтилиана, Траяна и Адриана на земле самой Испании. Воспоминания о той классической эпохе были сильно отягощены долгой борьбой испанского христианства с маврами; все славные воспоминания были связаны с этой затянувшейся победой, а вера, которая ее завоевала, стала неотделима от гордых воспоминаний. В то время как в других странах Европы государство унижало Церковь, в Испании церковная организация крепла с каждым поколением; она бросала вызов папству и игнорировала его, даже когда испанцы правили Ватиканом; она пережила благочестивый абсолютизм Фердинанда, Карла V и Филиппа II, а затем доминировала во всех сферах испанской жизни. Церковь в Испании была почти единственным покровителем искусств; поэтому она задавала мелодии, называла темы и сделала искусство, как и философию, служанкой теологии. Испанская инквизиция назначала инспекторов, которые запрещали наготу, нескромность, язычество или ересь в искусстве, определяли манеру обращения со