Руссо и Революция - Уильям Джеймс Дюрант

сохранил за собой право взимать налоги как опору для контроля над королем, колонии отстаивали свое исключительное право облагать себя налогами как единственную альтернативу финансовому угнетению со стороны людей, которых они никогда не видели и которые никогда не касались американской земли. Юристы уклонялись от требования использовать документы с печатью; некоторые газеты помещали голову смерти там, где должна была быть печать; американцы начали бойкотировать британские товары; купцы отменяли заказы на британские товары, а некоторые отказывались платить долги Англии, пока не будет отменен Гербовый закон.102 Колониальные девицы пообещали себе не принимать женихов, которые не осудят Гербовый закон.103 Народное негодование достигло масштабов беспорядков в нескольких городах; в Нью-Йорке губернатор (назначенный королем) был повешен; в Бостоне сожгли дом вице-губернатора Томаса Хатчинсона; распространителей марок под угрозой повешения заставили сложить с себя полномочия. Почувствовав бойкот, британские купцы потребовали отмены закона; из Лондона, Бристоля, Ливерпуля и других городов правительству были направлены петиции, в которых говорилось, что без отмены закона многие английские производители разорятся; уже тысячи рабочих были уволены из-за отсутствия заказов из Америки. Возможно, именно в связи с этими призывами Питт после продолжительной болезни совершил драматическое возвращение в парламент и заявил (14 января 1766 года): «Я считаю, что это королевство не имеет права облагать колонии налогом». Он высмеял «идею о том, что колонии фактически представлены в Палате». Когда Джордж Гренвилл прервал его и намекнул, что Питт поощряет мятеж, Питт вызывающе ответил: «Я радуюсь, что Америка устояла».104

18 марта лорд Рокингем убедил парламент отменить гербовый налог. Чтобы успокоить «друзей короля», он добавил к отмене «декларативный акт», подтверждающий полномочия короля с согласия парламента принимать законы, обязательные для колоний, и полномочия парламента облагать налогом британские колонии. Американцы приняли отмену и проигнорировали декларативный акт. Теперь примирение казалось возможным. Но в июле министерство Рокингема пало, а в последовавшем за ним министерстве Графтона канцлер казначейства Чарльз Тауншенд возобновил попытку заставить колонии платить за административные и военные силы, необходимые для защиты от внутренних беспорядков или внешнего нападения. 13 мая 1767 года он предложил парламенту ввести новые пошлины на стекло, свинец, бумагу и чай, ввозимые в Америку. Доходы от этих пошлин король должен был использовать для выплаты жалованья губернаторам и судьям, назначенным им для Америки; излишки средств должны были направляться на содержание британских войск. Парламент одобрил документ. Тауншенд умер через несколько месяцев.

Американцы воспротивились новым пошлинам как замаскированному налогообложению. Они держали под контролем королевские войска и губернаторов, ставя их в значительную зависимость от средств, выделяемых колониальными ассамблеями; передача этой власти над кошельком королю означала бы передачу управления американским правительством королевской власти. Собрания объединились в призыве к возобновлению бойкота британских товаров. Усилия по сбору новых пошлин встретили яростное сопротивление. Лорд Норт попытался найти компромисс: отменил все тауншендские пошлины, за исключением пошлины на чай в размере трех пенсов за фунт. Колонии ослабили бойкот, но решили пить только тот чай, который был ввезен контрабандой. Когда три корабля Ост-Индской компании попытались высадить в Бостоне 298 сундуков с чаем, полсотни разъяренных колонистов, переодетых в индейцев могавков, поднялись на борт, перебили экипажи и выгрузили груз в море (16 декабря 1773 года). Беспорядки в других американских портах помешали дальнейшим попыткам ввезти чай компании.

Остальная часть истории относится в основном к Америке, но роль, которую сыграли в ней британские государственные деятели, ораторы, писатели и общественное мнение, является важнейшим элементом истории Англии. Как в Америке многочисленное и активное меньшинство призывало к верности родине и ее правительству, так и в Англии, в то время как общественность в целом поддерживала военные меры министерства лорда Норта, меньшинство, представленное в парламенте Чатемом, Берком, Фоксом, Хорасом Уолполом и Уилксом, выступало за мир на выгодных для Америки условиях. Некоторые видели в этом расколе английского мнения возрождение противостояния между роялистами и парламентариями в 1642 году. Англиканская церковь полностью поддержала войну против колоний; методисты, следуя примеру Уэсли, тоже; но многие другие диссентеры сожалели о конфликте, поскольку помнили, что большинство колонистов были выходцами из диссидентских групп. Гиббон был согласен с Джонсоном в осуждении колоний, но Дэвид Хьюм, находясь при смерти, предупреждал Британию, что попытка принудить Америку приведет к катастрофе.105 Деловые круги склонялись к поддержке короля, поскольку военные заказы приносили им прибыль. Война, — скорбел Берк, — «действительно стала заменой коммерции… Большие заказы на провизию и всевозможные магазины… поддерживают дух меркантильного мира и побуждают их считать американскую войну не столько своим бедствием, сколько своим ресурсом».106

Либералы опасались, что война укрепит тори против вигов, а короля — против парламента; один из либералов, герцог Ричмонд, подумывал перебраться во Францию, чтобы избежать королевского деспотизма.107 Георг III дал некоторое оправдание этим опасениям. Он взял на себя полное руководство войной, даже ее военными деталями; лорд Норт и другие министры, часто вопреки своим личным суждениям, подчинялись королевскому руководству. Король считал, что в случае успеха американцев Англия столкнется с восстанием в других колониях и в конце концов ограничится своим островом. Однако граф Чатем предупредил парламент, что насильственное подавление Америки станет победой принципов Карла I и Якова II. 20 ноября 1777 года, когда британские армии потерпели множество поражений в Америке, а Франция посылала колониям субсидии, Чатем, словно из могилы, пришел в палату лордов, с нарастающим нетерпением выслушал министерское «обращение с трона» и поднялся, чтобы произнести одну из величайших речей в летописи британского красноречия. Здесь история и литература объединяются:

Я встаю, милорды, чтобы заявить о своих чувствах по этому самому торжественному и серьезному вопросу….. Я не могу присоединиться к слепому и подневольному обращению, которое одобряет и пытается освятить чудовищные меры, которые навлекли на нас позор и несчастье — которые привели к нашему разорению. Это, милорды, — опасный и потрясающий момент! Сейчас не время для поклонения. Гладкость лести сейчас не поможет. Сейчас необходимо наставить трон на язык истины…Это, милорды, наш долг; это надлежащая функция этого благородного собрания, сидящего с почестями в этом доме, наследственном совете короны. И кто тот министр, где тот министр, который осмелился предложить трону противоположные, неконституционные формулировки, прозвучавшие сегодня с его стороны? Привычным языком трона было обращение к парламенту за советом… Но в этот день и в этой чрезвычайной ситуации не полагаются на наши конституционные советы, не просят совета у трезвого и просвещенного парламента, а корона, сама от себя и сама по себе, заявляет о