Руссо и Революция - Уильям Джеймс Дюрант

выбор семисот человек, которые, как известно, развращены короной, должны ли семь миллионов равных им людей быть свободными или рабами».85

Джуниус перешел к обвинению администрации Графтона (1768–70 гг.) в продаже должностей и развращении парламента с помощью льгот и взяток. Здесь нападки стали прямыми и достигли такого накала, что наводили на мысль о решимости отомстить за какие-то личные обиды или оскорбления.

Выйдите вперед, добродетельный министр, и расскажите всему миру, благодаря какому интересу мистеру Хайну был рекомендован столь необычный знак благосклонности его величества; какова цена купленного им патента?… Вы подло выставляете королевское покровительство на аукцион…Неужели вы считаете возможным, чтобы подобные беззакония остались безнаказанными? В ваших интересах сохранить нынешнюю палату общин. Продав нацию в целом, они, несомненно, будут защищать вас в деталях, ибо, покровительствуя вашим преступлениям, они сочувствуют своим собственным».86

Атака продолжалась еще долго после отставки Графтона, как в письме от 22 июня 1771 года:

Я не могу с приличным видом назвать вас самым подлым и мерзким человеком в королевстве. Я протестую, милорд, я не считаю вас таковым. У вас будет опасный соперник в такой славе… пока жив хоть один человек, который считает вас достойным своего доверия и пригодным для того, чтобы доверить вам хоть какую-то долю в своем управлении».

Это, казалось, называло самого Георга III «самым подлым человеком в королевстве». Уже в письме xxxv Юниус предложил атаковать короля «с достоинством и твердостью, но не с уважением»: «Сэр, это несчастье вашей жизни… что вы никогда не были знакомы с языком правды, пока не услышали его в жалобах вашего народа. Однако еще не поздно исправить ошибку вашего воспитания». Юниус посоветовал Георгу уволить своих министров-тори и позволить Уилксу занять место, на которое он был избран. «Принц, превозносясь над надежностью своего титула короны, должен помнить, что, приобретя его в результате одной революции, он может быть потерян в результате другой».87

Генри Вудфолл, опубликовавший это письмо в газете The Public Advertiser, был арестован по обвинению в подстрекательстве к клевете. Присяжные, отражая чувства среднего класса, отказались признать его виновным, и он был освобожден, оплатив издержки. Теперь Юниус достиг вершины своей дерзости и власти. Но король стоял на своем и укрепил свои позиции, передав главное министерство любезному и непоколебимому лорду Норту. Джуниус продолжал писать свои письма до 1772 года, а затем покинул поле боя. Отметим, что в 1772 году сэр Филипп Фрэнсис покинул военное министерство (дела которого Джуниус знал досконально) и отправился в Индию.

Письма принадлежат как литературной, так и политической истории Англии, поскольку являются живым примером стиля, до которого могли подняться или опуститься многие британские государственные деятели, когда страсть разгоралась, а анонимность защищала их. Это безупречный английский язык, смешанный с оскорблениями, но сами оскорбления часто являются шедевром тонкой остроты или пронзительной эпиграммы. Здесь нет ни милосердия, ни великодушия, ни мысли о том, что обвинитель сам разделяет грех и вину с обвиняемым. Мы сочувствуем сэру Уильяму Дрейперу, который, отвечая на письмо Юниуса от 21 января 1769 года, писал: «Королевство кишит таким количеством преступных грабителей частных характеров и добродетелей, что ни один честный человек не находится в безопасности, тем более что эти трусливые подлые убийцы наносят удары в темноте, не имея мужества подписать свои настоящие имена под своими злобными, нечестивыми произведениями».88

Переход британской прессы к все большей свободе и влиянию ознаменовался в эти годы еще одним конфликтом. Ближе к 1768 году некоторые газеты начали печатать отчеты об основных речах, произнесенных в парламенте. Большинство этих отчетов были пристрастными и неточными, некоторые — выдуманными, некоторые — грязными. В феврале 1771 года полковник Джордж Онслоу пожаловался в Палату общин, что один из журналов назвал его «маленьким негодяем» и «ничтожным насекомым». 12 марта палата приказала арестовать печатников. Они оказали сопротивление, арестовали своих потенциальных похитителей и доставили их к двум олдерменам (одним из которых был Уилкс) и лорд-мэру Брассу Кросби. Последний отменил попытку задержания печатников на том основании, что городские хартии запрещают арестовывать лондонцев только по ордеру, выданному городским магистратом. Лорд-мэр был заключен в Тауэр по приказу парламента, но народ поднялся в его поддержку, напал на кареты членов парламента, угрожал министрам, шипел на короля и вторгся в Палату общин. Лорд-мэр был освобожден, и его приветствовала огромная толпа. Газеты возобновили публикацию отчетов о парламентских дебатах; парламент перестал преследовать печатников. В 1774 году Люк Хансард с согласия парламента начал оперативно и точно публиковать дневники Палаты общин и продолжал это делать до своей смерти в 1828 году.

Эта историческая победа британской прессы повлияла на характер парламентских дебатов и способствовала тому, что вторая половина XVIII века стала золотым веком английского красноречия. Ораторы стали более осторожными и, возможно, более драматичными, когда почувствовали, что их слышат на всех Британских островах. Некоторое продвижение к демократии было неизбежным теперь, когда политическая информация и интеллект получили более широкое распространение. Деловой класс, интеллектуальное сообщество и поднимающиеся радикалы нашли в прессе голос, который становился все более смелым и эффективным, пока не покорил саму монархию. Избиратели теперь могли знать, насколько хорошо их представители защищали их и их интересы при принятии и отмене законов. Коррупция продолжала существовать, но ее масштабы уменьшились, поскольку она могла быть более открыто разоблачена. Пресса стала третьей силой, которая иногда могла удерживать равновесие между классами в нации или партиями в парламенте. Люди, которые могли покупать или контролировать газеты, становились такими же влиятельными, как и министры.

Новой свободой, как и большинством свобод, часто злоупотребляли. Иногда она становилась орудием целей более эгоистичных и пристрастных, оппозиции более грубой и жестокой, чем любая из тех, что появлялись в парламенте; тогда она заслуживала названия, которое дал ей Чатем, — «зафрахтованный распутник».89 В свою очередь, он должен был быть наказан четвертым голосом, общественным мнением, источником которого, однако, отчасти была пресса, часто соблазнительница, иногда голос. Вооруженные более широкими знаниями, нетитулованные мужчины и женщины стали высказывать свое мнение о политике и методах правительства; они собирались на публичные собрания, и их дебаты иногда соперничали с парламентскими по влиянию на историю. Теперь деньги, как и родовитость, могли претендовать на право править; и время от времени, в перерывах между схватками, народ был услышан.

Уилкс был