Современный российский детектив-2. Компиляция. Книги 1-23 - Андрей Владимирович Поповский

ветра. Дорожку замело жухлой листвой. Широкие двери на веранду были сиротливо распахнуты, а ветер спокойно гонял по деревянным доскам полов мусор. После поминок никто не стал и стол убирать, натоптали, насорили.

Ася в одном своем старомодном платье, черном с плерезами на манжетах и воротничком под горло, бледная, исхудавшая, с сухими покрасневшими глазами, слепо уставившимися в пустоту, сидела у дверей в кресле-качалке. Ее руки покоились на подлокотниках – на костяшках пальцев зияли следы засохшей крови: не то сопротивлялась чудовищу, не то содрала вздувшуюся кожу с ожогов.

На секунду Грених подумал, что она умерла. Вот так, сидя, и отошла к небесам.

Он с силой оттолкнул калитку и бросился по дорожке к веранде. Черная неподвижная фигура Аси не шелохнулось. Она и головы не подняла, когда он шумно, как мальчишка, бежал по щебню дорожки. Оставалась сидеть каменным изваянием. Лишь шевелились тонкие прядки волос у лица.

– Ася, Ася, Асенька, – оставив чемодан на крыльце, Грених бросился рядом с креслом на колени и схватил ее за руки. Он трепал ее за рукава, хватал за плечи, а она и звука не издала. Неживая, отзывалась на порывы Грениха пробудить ее от сна-оцепенения, как тряпичная, мягкая кукла, как деревце, которое бесцеремонно трясут.

Ее шея, левая скула, висок и руки несли следы заживающих ожогов. Грених пытался выпытать, являлся ли к ней еще кто-нибудь. Ася молчала, профессор замолчал, опасаясь всколыхнуть в ней страшные воспоминания.

Но вскоре после длительных усилий растормошить девушку, после жарких просьб зрачки ее медленно перенесли фокус с пустоты к лицу Грениха.

В ее холодных, постаревших глазах застыл упрек. Прежде профессор-то не был так трогательно взволнован, ходил холодный, презрительный, недотрога. А ныне в его лице застыло такое трогательное моление. Долго она смотрела в глаза его. И под этим ледяным взглядом Грених сконфузился, замолчал, сгорая от стыда и презрения к себе. Не было его столько дней. И вот – объявился. Погонит вон – и будет тысячу раз права.

Лицо Аси исказила мученическая гримаса, Грених вздрогнул, ожидая пощечины, но она бросилась к нему на шею и в голос разрыдалась. С чувством величайшего облегчения и даже не подумав о приличиях, он осторожно обнял ее, как собственную дочь, – будто хрустальное изваяние. Какие-то несвязные слова утешения слетали с языка, пальцы сами гладили разметавшиеся волосы, а Ася все продолжала всхлипывать. Вдруг он отнял ее голову от своего плеча и воскликнул:

– Вы плачете в голос! К вам вернулась способность говорить?

Тут подошла Майка и мрачно сунула в руки девушке знакомую записную книжку в зеленой обложке с полустертым росчерком «Для памяти», порядком истрепанную и исписанную, в пальцы вложила неаккуратно, детской рукой поточенный карандашик. Видно, прежде девочка беседы с Асей вела лишь эпистолярным манером.

– Ни черта она не заговорила. Рыдать – сколько хочешь, а слов – ни одного. Пыталась, правда, что-то сказать, но, кажется, выходило на коровьем, одно м-мы-ы-ы да мы-мы.

Ася вспыхнула, но тотчас заставила себя улыбнуться сквозь слезы, стала утирать глаза.

– Ты часто сюда ходила? – спросил Грених дочь.

– Каждый день. Что ж мне, ее одну оставлять? Пришлось, вон, второе кресло притащить. Спала прошлой ночью здесь, на веранде. Замерзла, как зверь. А ей хоть бы хны.

Грених глянул на второе кресло, но уже обыкновенное, на ножках, с подлокотника свисал вязаный плед.

– Зачем же здесь сидеть? Уже октябрь наступил, посмотрите, как похолодало!

– Это от того, что у нее ожоги больнючие – их легче на холоде сносить, – Майка ткнула пальцем в ежедневник. – Она там написала это.

Грених оглядел ожог на шее и лице Аси, чуть тронув ее подбородок и оттянув воротник.

– Ничего, – сдвинув брови, молвил он, – не сильно, заживет. Шрамов не останется. Ася! – Грених настойчиво сжал ее руки. – Кто это был тогда, ночью? Вы помните? Помните, откуда ожоги? Кто ударил вас по голове?

– Не помнит, – опять встряла Майка. – Я уже пыталась выяснить. Но мертвяк приходил! Я его раз застала. Прихожу, он стоит над ней. Было темно, я не разглядела, какой он. Бросилась к ним, а он перескочил через перильца, потом в кусты и через плетень. Черная тень, лица не видела, деревья мешали и кусты. Ася написала потом, что тоже не видела, потому как спала.

– Что он делал? – быстро спросил Грених. – Трогал ее?

– Нет, просто стоял, и все.

– А одет как?

– В темное что-то.

– А волосы какого цвета?

– Головы не видела, она деревянной колонной веранды была заслонена, и ветки мешали его хорошенько разглядеть. Я крикнула: «Эй!», и он сразу нырнул вниз. А потом через перильца и в кусты.

Ася слушала их с испуганным, застывшим лицом, боясь, вероятно, больше расспросов Грениха, чем появления того, кто ее обезобразил. Грених со вздохом наблюдал, как побелели ее щеки и губы, как часто она задышала, как расширились ее глаза.

Этак не выйдет.

Он поднялся, протянув ей руку, она замотала головой и, пролистав несколько страниц, нашла чистый лист и написала:

«Спасибо, Константин Федорович, за заботу. Не смею Вас здесь задерживать и подвергать опасности Вашу дочку. Поезжайте своей дорогой».

Тот прочел и сразу же отказался.

– Я вас ныне одну больше не оставлю. Мы этого негодяя обязательно поймаем. Вот здесь засаду и устроим. Вы не знаете, у председателя ружья не было случайно, ну или револьвера?

Ася опустила голову, ее глаза застило тревожное облачко.

– Мы вас не оставим, – пресек Грених намерение Аси возразить. – Оружие какое-нибудь дома есть?

Она медленно и неохотно поднялась, замешкалась, стиснула пальцы, застыв в неуверенности, но все же, мучимая тревогой и сомнениями, повела Грениха в дом. Они миновали гостиную, в которой зеленые рододендроны и фикусы чахли над заваленным грязной посудой длинным столом, прошли мимо двери в маленькую кухоньку, в которой царил не меньший беспорядок, и зашли в кабинет председателя.

Это было помещение, чрезвычайно аккуратно обставленное в старом стиле, но мебелью с разной обивкой и различной конфигурации. К окну торцом стоял широкий письменный стол с резными ножками, слева небольшая белая этажерка, заполненная книгами. Стулья в синем бархате, кресла – нежно-персиковые. На окнах висели синие бархатные шторы. На дальней стене два портрета в овальных рамах – Ленин и Энгельс. На полу текинский ковер – на ощупь мягкий, как цветок примулы. Из цветов лишь папоротник в кадке. Справа от двери углом расположился полупустой книжный шкаф с глухим ящиком внизу, увенчанный бюстом Карла Маркса.

Ася вынула из щели меж двумя книгами ключ, открыла им нижний ящик и указала Грениху на длинный