Современный российский детектив-2. Компиляция. Книги 1-23 - Андрей Владимирович Поповский

– Все вы правильно говорите, – прервал его внутреннее недоумение архиерей. – Вот большевики поднялись из пепла – истинные всадники апокалипсиса.

– Любая теологическая теория, – не сдавался Грених, – во главу угла ставит свет, любовь, ненасилие, справедливость. Все известные религии мира объединены лишь светлыми помыслами. Но отчего же тогда привело это к концу света? Да оттого, что одна религия другую пытается уличить, подцепить, вместо того чтобы заниматься своим делом, то есть нести свет. Оттого-то и нет в мире согласия, гармонии, что все мы сцепились… как Кошелев с Зиминым тогда… – Грених вскинул голову. – Вот вы приняли исповедь Зимина и наверняка знаете имя того чудовища, что осквернило тело усопшего Кошелева и сотворило надругательство над бедной Асей. И молчите! Не дадите справедливому суду свершиться? Или, может, опять скажете, что это сам Господь Бог сотворил?

– Он самый, родной мой, он самый. Но коли будем искренны мы в своих раскаяниях, то наказывать нас уже не надобно будет. Он вопиет: «Покайтеся!» Но вы еще хотите непременно сражаться… А знаете… Знаете, ищите и обрящете! Пусть так! – архиерей примирительно вскинул ладони. – Пусть будет и такое. Но только от мира не воротите глаз. У вас с детства бельмо в глазу? – вдруг спросил он.

– Это не б… с детства, – вырвалось у профессора; он все еще парил в высоких материях, околдованный и оглушенный.

– Бывает такое, когда глаза воротишь от мира. Трудно, понимаю, глядеть на растление, что кругом теперь царит. Но коли прятаться, кто ж тогда отвоюет свет Божий?

И святой отец поднял ладонь вверх. Белая, пахнущая олифой, она застыла в нескольких дюймах от лица Грениха.

– Я еще и врачую, – ограничился архиерей объяснением. – Вскорости не останется в вас бельма, будете видеть так же ясно, как ваша дочка, что за дверью дожидается. Пусть будет так, пусть кто-то восстанет против. А почему нет? Богу угодны любые движения сердца, коли те искренны. А вы, я вижу, искренны, в вас есть нечто, есть свет. Вы победите всех чудовищ: и своего, и здешнего, и другим помогать будете побеждать их чудовищ. И не останется на свете тьмы. Я вижу в вас силы.

И стал читать молитву, а Грених застыл, будто пригвожденный этой рукой, не мог пошевелиться и объяснить, что разный цвет радужки не лечится. Слов молитвы он не слышал, в голове колоколом звенело: гипноз, это гипноз, беги вон отсюда…

Но подняться было неловко. Да и архиерей быстро опустил руку.

– Вот и все. Теперь прощайте, оставляю вас нынче в волнах света. А мне пора готовиться к схиме. О Пресвятая Госпоже Владычице Богородице! Приими недостойную молитву нашу и сохрани всех нас, с верою и любовию поклоняющихся пречистому образу Твоему…

Но отчего-то по возвращении в гостиницу у Грениха ясности зрения не наступило. Напротив, долгая проповедь архиерея, затяжное пребывание в его келье, где ароматы лака и масел повисли терпким облаком, не только лишили Константина Федоровича зрения, но сильно помутили разум – и его, и, кажется, самого архиерея.

На обратном пути мучительно принялась болеть голова, сильно теснило виски. Он шел, мысленно продолжая отвечать архиерею, говорить с ним, спорить, соглашаться и ругать себя за то, что не смог расколоть его. Майка косо поглядывала на отца, как на пьяного, и помалкивала. К горлу подкатил комок, который, казалось, уже целую вечность мешает сделать вдох. Грених заметил, что стал дышать, как Кошелев в предсмертный час – по Чейну-Стоксу. Серия коротких, поверхностных вдохов-выдохов, потом попытка вдохнуть глубже, но тщетная.

– Да что это с тобой? – не выдержала Майка и дернула его за рукав.

Грених покачнулся от ее движения и чуть не упал, насилу устоял и двинулся дальше, не расслышав слов дочери. Он шел, или даже плыл, спотыкаясь, сквозь мутную дымку видя лишь, как словно на самом краю вселенной в небе повис фонарь, который Вейс зажигает каждый вечер. Он плыл на свет, моля всех святых и богов помочь добраться до него как можно скорее.

На крыльцо гостиницы-общежития он взобрался едва не на ощупь. Хватаясь за перила, поднялся в комнату. Он уже не соображал ничего, ворвался внутрь, не заметив, что дверь была не заперта. Нет, все же заметил, но лишь на мгновение, и спросил себя, а запирал ли он ее утром? Наверное, в спешке не запер.

Добрался до умывальника и, не сняв плаща, открыл кран, впился пальцами в деревянную подставку раковины и сунул голову под холодную струю воды.

С водой, куда-то в сточные ямы уходила эта чудовищная, возникшая вследствие длительного вдыхания олифы, головная боль. Как же преосвященный Михаил выдерживает такие токсические нагрузки? Он показался Грениху как будто слегка помешавшимся. Что он говорил? К какому решению пришел? Как и всякое духовное лицо, нашел единственно верное решение в покаянии. Надышался там своей олифы, мучимый думами о бедном Кошелеве, раскаяние его и приняло извращенную форму в виде иконы с ликом литератора. Сам Грених тоже хорош! Что за чушь он стал нести? Зачем было вообще с ним говорить на эти темы?

Через несколько минут Константин Федорович отнял голову от струи, не распрямляясь, потянулся за полотенцем. И только набросив его на голову, поднялся и глянул в зеркало.

Долго он вглядывался в свое отражение, водя по седой щетине пальцами. Руки до бритвы не доходили.

И тут из-за его спины выглянул Кошелев. Но не тот, что был ранее, а с иконы, с этим своим поддетым святостью, мученическим взглядом. Светлые пряди волос были чуть длиннее, чем при жизни, ниспадали на белое, как алебастр, лицо. Бесцветные, но как будто полные слез глаза обрамлены белыми ресницами, чуть тронутые цыплячьей желтизной брови вздернуты, на лбу три тонкие складки.

Грених отпрянул, тотчас больно ударившись затылком о приоткрытую дверь. Кошелев в зеркале исчез, как вспышка.

С тяжелым предчувствием Константин Федорович отбросил полотенце и вернулся к кровати. Ужасно хотелось пить. Вспомнил, что почти двое суток не ел. Посмеялся, что к старости такие пустяки способны свалить с ног. А ведь были времена, когда дневной рацион состоял из одного лишь стакана медицинского спирта и горстки муки с солью. Машинально подошел к ночному столику, обнаружил еще утром опорожненный на три четверти графин. Здесь некому было занести свежей воды. Глотнул эту.

Мигрень как-то несколько отдалилась, но не оставила вовсе. Голова отяжелела еще больше, по-прежнему хотелось вдохнуть – не получалось.

Снял мокрый у шеи плащ, сорвал пиджак и прилег на кровать.