Современный российский детектив-2. Компиляция. Книги 1-23 - Андрей Владимирович Поповский

– В Вегу не попала, зато и в «чего-нибудь» тоже не попала.

Они вернулись к веранде, потому что с крыльца было лучше видно звезды. Майка стреляла, прислонившись к каменному простенку меж дверью и окном. Ну и чудна́я девочка, думалось Грениху, уже восьмую пулю в звездное небо отправила. Кому расскажешь, не поверят. Десять лет от роду, а из берданки стреляет так, что и бровью не поведет, когда приклад при выстреле с силой отдает в стену, крепко сжимает руками винтовку.

– Альтаир!

Ба-бах!

– Денеб!

Ба-бах!

– Арктур!

Ба-бах!

И тут вдруг за их спинами раздались тревожные шаги, на веранду выбежала Ася и расплакалась, спрятав лицо в шали.

Грених и Майка медленно развернулись – на сегодня играть с ружьем довольно.

После двух кружек чая с сушками утомленная уроками стрельбы Майка свернулась калачиком на кушетке. Ася, тяжело передвигаясь, будто ей было не двадцать, а все восемьдесят, убирала со стола чашки. Больно было смотреть на эту в ней перемену, ничего общего с девчушкой, которая наивно хотела пожарить конский каштан и отстаивала своих зеленых питомцев.

Лампы потушили, оставили гореть свечу на подоконнике.

Грених поймал себя на мысли, что ждет, когда Майка начнет сопеть особым образом. Отеки под глазами у девочки уже несколько сошли, но переломанная носовая перегородка мешала дышать полноценно, особенно это чувствовалось во время сна. По дыханию всегда было понятно, спит она или притворяется.

Ася переместилась к окну и встала, положив руки на подоконник, глядя на выползшую ущербную луну. Ее профиль в тусклом, желтом свете казался ожесточенным, щеки запали, у рта пролегала горькая складка, светлые волосы мягко прикрывали уши, небрежный узел у затылка делал ее похожей на страдающую Татьяну.

– Винтовка разогнала не только упырей, – тихо произнес Грених в попытке пошутить, – но все облака и тучи. Нынче такое небо чистое, каждую звездочку можно разглядеть.

Ася не ответила ни кивком, ни улыбкой, застыла каменным изваянием. И Константин Федорович сник, усевшись с винтовкой на стуле у порога. Опять не к месту подумалось о гипнозе, но Грених боялся даже заикнуться о подобной терапии, вдруг она подумает, что профессор, задумав дурное, намерен, как вор, проникнуть в ее подсознание и у безвольной, словно жертвы, вырвать все тайны. Ася намеренно скрывала что-то и оградила себя от внешнего притязания непробиваемой стеной безмолвия.

В ночной тишине то и дело где-то что-то шуршало, потрескивало. То со стороны сада хрустнет, то потолок щелкнет сухими досками перекрытия. По крыше сновали кошки, порой устраивая настоящие баталии, со стороны леса доносился волчий вой. Совсем рядом, верно, под карнизом, ухала сова. И всякий раз, когда какой-либо звук прорезал пространство ночи, Константин Федорович бросался за дверь, на крыльцо и вскидывал винтовку. Долго потом целился в пустоту, водя прицелом вправо, влево, вверх, вниз. Возвращался, нахмуренный и сосредоточенный, плотно закрывал дверь и садился на свой стул.

Ася все стояла, только руки убрала с подоконника, обхватила ими себя и по-прежнему, не отрываясь, смотрела в пустоту окна.

Наконец он отложил ружье и робко подошел к ней.

– Я своих слов назад не беру. Если ваша тайна должна остаться скрытой, то пусть, так тому и быть. Но ныне все зашло слишком далеко… Агния Павловна, так нельзя. Нельзя! Я все понимаю, тяжело. Возможно, вам приходится утаивать о чьих-то преступлениях. Вам сразу станет легче, если вы заговорите. Сначала будет трудно: вспоминать, переживать заново. Но потом, я вам это обещаю, наступит облегчение. Хотите… я помогу?

Девушка бросила на него короткий взгляд, Грених не успел поймать выражение глаз, тут же отвернулась, схватилась опять за подоконник и, сильно зажмурившись, изо всех сил замотала головой.

– Идемте сядем, – профессор осторожно потянулся к ее пальцам, лежащим на белом подоконнике, будто на клавишах фортепьяно. – Вы устали, так долго стоять на одном месте… нехорошо.

Заметив, что девушка не противится, Грених взял ее за руку и отвел к дивану, внутренне радуясь этой маленькой победе. Усадил, сел рядом сам и замер, глядя на нее и не зная, каким будет его следующий шаг. Имеющий за спиной практику лечения больных с самими тяжелыми и трудно поддающимися случаями отделения буйных в Преображенке, он понимал, что весь его опыт заморожен личной причастностью и влечением к пациентке. С одной стороны, он хотел знать, что та скрывает, с другой – не мог отрицать, что эта юная, красивая, чистая душой девушка нравилась ему. Она понравилась ему еще тогда, в лесу, с наивной детской улыбкой, с корзинкой в руках, одетая в чесучовый плащ не по размеру, в синей косынке, из-под которой ниспадали на плечи пушистые пряди волос, пронизанные лучами закатного солнца. Но их разделяли едва не два десятка лет! И эта неуместная, нелепая симпатия убивала всякую возможность быть объективным – специалистом, который может и должен сделать больно, чтобы излечить. Но как он ей причинит боль?

На ум приходил способ искусственного испуга. И больше, кроме это глупой, студенческой пошлости, ничего.

– Вам тяжело хранить вашу тайну? – начал он, не выпуская ее руки.

Она сначала сидела, пусто глядя перед собой, потом все же медленно кивнула.

– Хотите, чтобы кто-то мог разделить ее, взять часть на себя.

В ее глазах показались слезы. Грених увидел, как в блестящих зрачках заплясало отражающееся пламя свечи.

Она яростно тряхнула головой и отняла свою руку.

Грених поднялся. Он прочел тонну лекций по психиатрии и психологии, а сейчас не мог объяснить собственных чувств и внутреннего состояния напряжения, которое толкало его говорить не то, что нужно, думать не то, что следует, и не знать, куда девать собственные руки. Знать-то он свое состояние знал и понимал прекрасно, что все его чувства – лишь позорная химия, но совладать с ними было куда сложнее, чем читать об этом студентам. Сорок лет в будущем году, и вдруг испытать непростительное стеснение в обществе молоденькой пациентки!

Прохаживаясь, он то стискивал ладони в кулаки, убирая руки в карманы брюк, то вынимал их и складывал за спиной. Наконец остановился, заставил себя посмотреть на нее, наблюдая, как при взгляде забилось опять сердце. Как гимназист, ей-богу. Но глаз не отводил, размышляя, как приступить к лечению. В чувствах надо уметь признаваться, хоть бы даже самому себе, чтобы невымолвленные эмоции не стали потом поперек горла.

Решительно взяв со стола оставленный на нем ежедневник и маленький карандашик, он положил их ей на колени, в страхе ожидая, что оба эти предмета просто полетят на пол.

Но она положила свои руки